Развод. Сломленные. Исцеление (не)возможно

*14*

Я не слышала, звонил ли отец Сайиду. Может, это была лишь пустая угроза, попытка припугнуть «взбрыкнувшую» дочь и вернуть её в стойло семейных традиций. Но ощущение праздника от того, что мы в гостях, испарилось. К счастью, Эмина это вроде бы никак не задевало. Он гулял с бабушкой и дедушкой, объедался выпечкой, смеялся на каруселях в парке.

Однако нельзя думать, что дети ничего не замечают. Замечают. Все замечают, тем более в десятилетнем возрасте. Однажды, когда родители с утра ушли на базар и мы с Эмином вдвоём завтракали на кухне, мой мальчик начал серьезный разговор:

– Мама, почему вы так плохо разговариваете с бабушкой и дедушкой?

Спешу успокоить сына:

– Ну что ты, мой лев? Разве мы ссоримся? Мы и слова друг другу плохого не сказали.

– В том и дело, – отрезает он с упрямством отца. – Плохого не говорите. Но и тёплого – тоже. Вы стали как чужие люди, которые просто живут в одном доме. Разве близкие не должны быть опорой друг другу?

Уверяю сына, что всё не так, просто бабушка с дедушкой немного устали. С показной уверенностью, от которой на самом деле мне очень горько, добавляю:

– Уверена, если тебе и мне понадобится помощь, старшие нам не откажут.

Эмин по-мужски скупо обнимает меня. Но тут же задает еще один вопрос – о том, когда же мы поедем обратно. Он скучает по отцу, по Буяну. Больно. Нечестно. Почему из-за наших отношений с Сайидом должен страдать наш сын? Я выдержу и разлуку, и поток грязных слов, который, уверен, на меня польётся, я умею обуздывать свои эмоции, а мой мальчик? Как же хочется уберечь его от моей боли, от моих слез. Они мои, и с Эмином я ими точно не хочу делиться!

Но жизнь… когда она интересовалась нашими желаниями?

Сынок по-взрослому добавляет:

– Я думаю, пора позвонить папе. Он же тоже скучает. Пусть приедет или пришлет кого-то за нами!

Знал бы мой мальчик, какой болью отзываются его слова! Как хочется трусливо согласиться, лишь бы всем было удобно, и мне не пришлось бы быть сильной. Но это означает окончательный проигрыш. Я стану тенью в своем доме, тенью проживу остатки лет. А как же счастье? Я его вообще не заслужила?

Пользуясь тем, что мы одни, я решаюсь. С тяжёлым сердцем, подбирая каждое слово, я начинаю разговор, которого боюсь, очень боюсь:

– Эмин, дорогой... Мы с дадой очень тебя любим. Но взрослые не всегда могут ладить. Иногда нам с твоим отцом становится слишком трудно понять друг друга и...

– Это всё из-за Зейнаб, да, мам? – его голос звучит резко, перебивая мои оправдания. Замираю, не зная, что ответить. Эмин оказывется куда быстрее:

– Ты хочешь разрушить наш дом, отнять меня у папы, разлучить меня с Буяном – и всё только потому, что у отца теперь будет еще одна жена? Это же каприз, мама, это твой каприз!

Не слишком строго, но стараюсь осадить сына:

– Эмин, как ты разговариваешь с матерью? Ты еще очень мал, чтобы вмешиваться в отношения отца с матерью и тем более судить нас!

Кажется, у меня не очень получается быть мягкой – такой, какой положено женщине, матери, и я стараюсь оправдаться перед сыном:

– Папа дал мне слово, когда вел в свой дом. Клялся перед Аллахом, что я буду единственной. Он нарушил клятву. Это предательство, Эмин. Разве можно строить счастье в доме, где твое слово больше ничего не значит?

Эмин отвечает не сразу.

Сначала замирает кухня. Потом, громко, будто в пустой сакле, капает вода из крана. Эмин медленно кладет надкушенный кусок теплого чрека и выпрямляет спину. В этом жесте, в повороте головы было что-то такое родное, отцовское, от чего у меня перехватывает дыхание. Взрослый, мой сын совсем взрослый. И я вижу в нем копию Сайида.

– Мой отец – достойный къонах. Он не поступил против рода, против чести, не нарушил наш адаб. А ты, мама, хочешь навлечь позор на нашу семью. Я не хочу быть сыном женщины, которая бросила мужа. Друзья в ауле будут смеяться мне в лицо. Будут говорить, что моя мать не знала своего места.

Стараюсь успокоить Эмина:

– Нам не обязательно возвращаться в аул, сын. Смотри, сколько всего интересного в городе! Здесь даже я могу получить специальность и работать. А тебя отдадим в хорошую школу.

Эмин смотрит на меня с такой горькой усмешкой, что ёжусь от холода. Сын растаптывает мои надежды на счастливое будущее одной фразой:

– Почему ты думаешь только о своём сердце, мама? А о моём? Если отец взял вторую жену – значит, так нужно для дома. Не заставляй меня выбирать между тобой и честью. Потому что если ты уйдёшь... – его глаза на мгновение будто блеснули от невыплаканных слез, – я останусь здесь. С отцом. С Буяном. В своем доме. А ты... ты станешь просто гостьей, которой больше нет места за нашим столом.

С грохотом, в точности как Сайид в моменты ярости, он отодвигает стул и, не оборачиваясь, уходит в свою комнату.

А я… я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.

Но и это еще не было предательством – по крайней мере не в полном смысле слова. Настоящее предательство ждало меня впереди. Оно пришло под крылом ночи – тёмное, постыдное и абсолютно уверенное в своей правоте.