Развод. Сломленные. Исцеление (не)возможно

*15*

«Предательство пришло под крылом ночи – темное, постыдное и абсолютно уверенное в своей правоте»...

Нет, оно все же не уверено в своей правоте, это все маска, и это считывается по мелочам. По тому, какая тишина – звенящая, неживая – воцарилась в доме родителей. Раньше, до предательства здесь даже молчание было уютным.

Сегодня – нет.

Это считывается по тому, как мать старательно обходит меня стороной, пряча покрасневшие глаза в парах кухонного чада. Потому что знает – и она участник, молчаливый и податливый участник предательства против дочери.

Считывается по отцу, который не в силах проводить время дома, долго сидит на скамейке возле дома – неподвижный и суровый, словно изваяние из того же серого камня, что и окрестные скалы. Предательство всегда надевает суровую безжизненную маску, если понимает – в глубине души понимает, сколько боли он причиняет другому.

Эмин – в силу возраста, конечно же, не понимал. Потому он не застыл, не прятал глаза. Наоборот, в его движениях замечаю заносчивую уверенность, несвойственную ребенку. Он больше не просит у меня разрешения пойти гулять – просто ставит перед фактом, бросая на меня короткие, колючие взгляды.

Смотрю в окно, как мой мальчик катается на велосипеде по двору. К его радости, тучи, так долго томившие небо, вдруг разошлись, открывая ослепительную, почти болезненную синеву. Горы вдали вспыхнули изумрудом и золотом, воздух стал прозрачным и сладким. Природа не знает предательства, она празднует жизнь, она знает, что даже самые темные тучи расступаются, и солнце вновь начинает орошать землю теплыми золотыми лучами.

Во мне такой уверенности не было. Зато ощущение сгущающихся туч кратно усиливается, когда издалека слышится рев мотора – не старого внедорожника Хусейна, а тяжелый звук дорогой машины – машины Сайида.

– Приехал, – коротко бросает отец, готовясь встретить гостя.

Не хочу. Не хочу ни знать о его приезде, ни слышать его голос, ни дышать с ним одним воздухом. Но это неизбежно. Сайид не мог не приехать. И это не его беспокойство обо мне и сыне. Смахиваю слезы, когда вспоминаю случайно услышанный под покровом ночи разговор.

– Дедушка, дедушка, надо позвонить папе, пусть приедет. Пусть будет быстрее. Пусть заберет нас, – тараторит Эмин в кабинете моего отца слова, которые скоро станут для меня приговором.

– Ну что ты, сын. Вы еще так мало гостите у нас. Вот отдохнете еще пару дней, потом позвоним.

– Нет, нет, дедушка, – шепчет, задыхаясь от желания скорее быть услышанным и понятым мой Эмин. – Если мама сделает это… если она откажется от папы… это позор. В нашем ауле нет такого, и в нашем доме быть не должно. Папа – мужчина, папа – главный, он должен все решить. Должен вернуть как было… Дедушка. Если ты не позвонишь – тогда позвоню я, и мой папа и на тебя рассердится, дедушка…

Мой сын переходит к угрозам!.. Мой Аллах, какой же позор! Не развод позор, нет! А слышать, как твой маленький сын, твое чудо, вскормленный твоим молоком юный джигит на глазах превращается в монстра.

Знает ли Эмин, что пройдут дни, года, он забудет и эту ночь, и этот разговор. А я запечатлела внутри себя каждое слово – так было больно от них, что они остались в моем сердце навсегда.

Сайид выходит из машины, не спеша, не суетясь. Неторопливыми движениями хозяина жизни приближается к отцу и почтительно пожимает его ладонь. Я стою в дверях дома родителей. Мы здороваемся только глазами, только взглядом. Ни его, ни мой не сулят нам покой и счастье. Тягостная атмосфера разбавляется звонким голосом Эмина:

– Дада! – в его голосе было столько облегчения, что у меня шипет в глазах. Сайид коротко кивает сыну, кладет тяжелую ладонь ему на плечо. Этот жест – собственнический, утверждающий власть –заставляет меня вздрогнуть. Муж еще ничего не озвучил, но я уже прочитала его мысли: в нашем противостоянии разменной монетой будет Эмин, и Сайид сделает все, чтобы забрать его у меня – если я пойду на поводу своих «капризов», естественно.

– Приветствую, отец, приветствую хозяйку этого дома, – голос мужа ровным гулом разносится по дому. – Простите, что приходится решать семейные недоразумения в вашем доме.

Отец и мать отлично понимают и ситуацию, и полунамеки. Обещав что-то показать Эмину, они оставляют Сайида и меня наедине. Ожидание длится несколько секунд. Ровно столько Сайид ждет, чтобы родители смогли освободить себя от груза быть свидетелем семейных разборок дочери. А затем грозно произносит мое имя. Собираю всю свою волю в кулак. Даже зная, что бесполезно, пытаюсь высказать свою позицию:

– Мой муж! – заставляю себя поднять голову, хотя плечи сводит от холода. – Я не хочу жить в доме, где есть другая женщина. С мужчиной, который делит меня с чужой...

– Молчать! – Сайид не кричит. Его голос абсолютно ровный, но я читаю его ярость по тяжелому взгляду. –Ты уже достаточно наговорила, Ясмин. Ты опозорила меня перед своим отцом. Ты довела моего сына до того, что он умолял деда позвонить мне и забрать его из дома, где мать лишилась разума.

Делает шаг вперед – намеренно, пытается давить своим присутствием. Получается ли у него? Очень даже!

– Ты думала, я позволю тебе выставить нас на посмешище? Эмин – наследник моего рода. Он никогда не будет сыном «разведенки», которая таскает грязное белье по судам на потеху толпе.