Развод. Сломленные. Исцеление (не)возможно

*17*

«Лучше промолчать»

Замолкаю. Не ради Эмина, который смотрит то в окно, то на нас с Сайидом.

Не ради Сайида. Вместо чувств к нему внутри образовалась какая-та пустота ли, глухота ли – то, до чего не может добраться моя обида на него. Даже если сейчас в обед муж разрешит сесть Зейнаб по правую сторону и будет уделять ей несправедливо больше внимания – ледяная пустота не заболит, не засвербит.

Наверное, я замолкаю ради себя. Потому что рядом с той пустотой что-то невыносимо болит. И мне надо, очень надо разобраться в этой боли. Возможно, это злость на себя…

…Была бы я сильной и независимой, разве повелась бы на шантаж Сайида? Разве поехала бы обратно в аул? А я ведь хотела стать такой! Я даже в суд поехала, заявление писала…

Что изменилось? Тотальное чувство бессилия. Накрыло головой. Как цунами. Как только Сайид произнес, что «Я найду способ лишить тебя сына, Ясмин».

Знала, что так будет? Конечно, знала. Больше десяти лет с этим человеком бок о бок прожила. А еще знала, что мама с папой поддержат, не обрадуются, но поддержат. А оказалось…

…да нет у меня никого на этом свете. Хваленые родственные чувства и семейная поддержка и опора – во многом оказались мифом, красивым преданием, в которое хочется верить.

Теперь приходится жить с этим новым знанием. Таким неприятным, таким горьким, что фигура Зейнаб в моей жизни превращается в маленькую тряпичную куклу.

И если я хочу в этой новой реальности, чтобы со мной считались, я это уважение должна выгрызать зубами. Горячими лепешками да полным почтением у меня это сделать не получилось.

…Гравий под колесами внедорожника Сайида мягко шуршит – мы въезжаем в наш двор. Аромат черемши и топленого масла почти приятно обволакивает сознание, но это знак: здесь есть хозяйка. Не я, другая. Та, что стоит сейчас на пороге, смиренно опустив глаза, в нарядном платке, расшитом мелкими бусинами, — молодая, гибкая, как ивовый прут. Настоящая «ингушская невестка». Уверена, что свекровь в восторге от нее и иначе как «дочка» не обращается.

– Добро пожаловать домой, мой муж! Добро пожаловать домой, Ясмин и Эмин! – Зейнаб не говорит, а будто песню поет. Сразу замечаю, как смягчаются черты лица Сайида. А Эмин в нетерпении спрашивает:

– А как Буян? С ним все хорошо?

Зейнаб уверяет, что жеребенок здоров и после обеда обещает пойти к нему вместе с Эмином.

Вместе… Как же коробит от этого слова…

Зейнаб оправдывает все ожидания Сайида. В гостиной накрыт чудесный стол: от золотистых чапилгаш исходит пар, привлекает внимание дулх-халтам с сочным мясом и крепким чесночным бульоном. Как же быстро она освоилась!

Как же быстро все освоились! Если б я могла, выругалась бы хотя бы про себя грязными словами. Жаль, нет у меня такого навыка. Потому что все, что у меня есть – навыки хорошей девочки, покладистой жены, послушной дочери, примерной сестры. И тошнит, как тошнит от всего этого! Если б кто сказал, что они ни на грамм не приближают к счастью, если б сказал!..

– Проходи, жена, проходи, Ясмин, – чуть подталкивает муж в комнату. – Видишь, как Зейнаб постаралась для всех нас.

Когда я слышала его голос вот таким же теплым, мягким? В первый год брака? После подаренных в супружеской постели ласк?

Даже думать об этом не хочу, не хочу, не хочу.

Зейнаб суетится вокруг Эмина:

– Садись, садись, давай, маленький Сайид, садись, джигит. – Проголодался, наверное, с дороги?

Эмин садится на место, приготовленное Зейнаб, муж занимает место во главе стола.

— Садись и ты, Ясмин, — повторяет муж, и в его глазах успеваю заметить сталь: "не смей позорить меня перед ней".

Но и я сегодня сталь. Сажусь.

Я чувствую, как Эмин рядом со мной замирает. В его детском мире за столом всегда царила тишина и уважение. А сейчас... он видит, как отец сжимает кулаки, а я не опускаю глаз. Сын переводит взгляд с меня на Сайида, и в его глазах, обычно таких смелых, я вижу робкий страх. Он не понимает, что происходит, но чувствует: его «дом» снова рушится. Шайтан, что бушует во мне, запрещает смотреть на сына, запрещает обращать внимание на его страх. «Ты сам настоял на звонке, сын. Ты сам хотел этого. Возможно, то, что сейчас происходит, будет не только болезненным, но полезным для тебя», – шепчу про себя.

Во мне сегодня нет жалости ни к кому. Ни к себе. Ни к другим. Я ведь всегда жалела и старших жен, и младших, которых изводили старшие. Теперь будто сама начинаю врастать в эту роль. Я не сажусь на краешек стула, словно гостья, нет! Отлично понимаю, что по этикету старшая женщина в доме – хозяйка. И если в доме есть младшая, именно она должна обслуживать стол, не присаживаясь, пока старшие не закончат.

– Конечно, муж – мой голос звучит ровно. – Но сначала... Зейнаб, принеси мне чистую воду и полотенце. И убери эту тарелку, она стоит не по правую руку от хозяина.

Зейнаб замирает. Она рассчитывала сесть рядом, как любимая жена, разделяющая трапезу. Но мой приказ вернул её в статус нускал – невестки, младшей женщины, обязанной прислуживать.

– Но я хотела... – начинает она, бросив умоляющий взгляд на Сайида.