Развод. Сломленные. Исцеление (не)возможно

*19*

Говорят, худой мир лучше доброй войны.

Не знаю. Возможно.

С того дня в нашем доме воцарилось относительное спокойствие. И если и было в этом что-то хорошее, то это – Эмин. Мой мальчик оттаивал, он снова с доверием и без страха смотрел на этот мир. Он даже сам как-то, улучив момент, когда рядом никого не было, сказал:

– Мама, я очень рад, что вы с Зейнаб и с папой больше не ругаетесь. Ты у меня очень мудрая и добрая мама.

Обняла сына, конечно. Хотя ни легче, ни радостней от этих слов не стало. Как ему объяснить, что «от таких мудрых и добрых поступков» потом оплакиваешь свою потерянную жизнь? Как ему объяснить, что этот мир и дружба – иллюзия. Не может быть в доме, где один мужчина и две женщины добра и мира. Это иллюзия! Разве мы с Зейнаб счастливы? Каждая из нас мечтает, чтобы другая исчезла раз и навсегда. Разве счастливы Амина и Румани? Еще сколько имен могу привести в качестве примера из нашего и соседних аулов! Нет, сынок! Это видимость счастья для вашего с папой удовольствия, не более того!

Конечно, я про эти глубинные особенности нашего «счастья» не стала рассказывать. Маленький еще. Вырастет – поймет, или не поймет, если пойдет по следам отца. Но пока и я довольствуюсь временным затишьем. Зейнаб покорно и даже вполне сносно ведет домашнее хозяйство, в этом плане стало будто бы легче. Я больше внимания стала уделять Эмину. Мы вместе наведываемся к Буяну. Лицо Эмина светится от счастья, когда тот шершавым языком принимает угощение с его ладоней. Очень умное животное! Пусть это подарок Зейнаб, но Буян-то ни в чем не виноват!

Еще одной отдушиной стала Амина. К ней я наведывалась пару раз в неделю.

– Вот видишь, от этой Зейнаб еще одна польза! У тебя стало больше времени поболтать со мной! – смеется она.

– Не шути так, подруга, – предупреждаю ее. – Свой долг хозяйки я выполнила достаточно. Зейнаб сегодня нездоровится, так что и ужин на мне, и Буяна с утра я кормила. Правда, уборку она взяла на себя.

Амина в своем репертуаре. Даром, что выглядит настоящей скромницей и голос у нее тихий-тихий. Но вот спросит так спросит:

– Сайид же тебя не обделяет своим вниманием… ночами?

Делаю вид, что не понимаю, о чем речь. Я не большой любитель обсуждать нашу с мужем постель с кем бы то ни было. Да и обсуждать там было нечего. Все было дежурно. Не как раньше. Я даже сама предложила Сайиду уделять в этом плане больше внимания Зейнаб, но, как ни странно, получила отказ:

– Я мужчина и придерживаюсь нашего адата. Не хочу, чтобы на этом фоне мои женщины ссорились. Я обещал тебе, что с появлением Зейнаб не стану к тебе хуже относиться – я держу свое слово.

– Я не хочу и не обижусь, мой муж, честное слово. Удели эту ночь Зейнаб, а не мне, прошу тебя, – попросила я прошлой ночью .

– В тебе говорит внутренняя обида, жена. Давай, Ясмин, не противься. Ночь должна примирить оставшиеся между нами разногласия.

Сайид обнимает, прижимает тесно, от его мощного торса, как всегда, исходит жар, но… сейчас мне этот жар неприятен. Что бы там муж не говорил, ночи, когда я терплю его присутствие стиснув зубы, не особо сближают… Ну да ладно. Я все еще верю, что смогу вырваться из того плена, которым стала для меня наша семья.

Не хочу вспоминать эту ночь, что оставляло на теле неприятные ощущения. И лучшее лекарство – пустая болтовня с Аминой. Так было в эти последние недели, но… сегодня даже Аминин тихий голос и чай с чабрецом не помогали. Липкое чувство беды шевелилось где-то под сердцем, мешая сделать полный вдох. И когда со стороны улицы послышался топот бегущих ног, я вскочила еще до того, как открылась калитка.

Ворвавшийся во двор Эмин выглядел так, будто увидел самого шайтана. Пыль на щеках смешалась со слезами, превратив лицо в страшную маску. Его свитер – тот самый, который я связала на день рождения – был испачкан в навозе и пене.

Повинуясь материнскому инстинкту, спешу его обнять. Сердце колотится так, что кажется, сейчас пробьет грудную клетку и вырвется на грешную грязную землю.

– Эмин! Мальчик мой, что...

– Не трогай меня! – его крик заставляет и так болезненно сжимающееся сердце разрываться на лоскуты. – Не смей ко мне прикасаться!

Еще не знаю, что случилось, но от ощущения катастрофы и мои глаза наполняются слезами. А его… в глазах сына я вижу такую бездонную, дикую ненависть, что у меня подкашиваются ноги.

– Ты... ты чудовище, мама! – задыхаясь от рыданий, кричит он. – Папа говорил, что город испортил твое сердце, но я не верил! Я защищал тебя! А ты…

– Сыночек, мой лев, подожди, объясни… – пытаюсь разобраться, что случилось, хотя и сама от слез едва дышу.

– Я ненавижу тебя! – снова выкрикивает сын, и в этом крике столько первобытной боли, что у меня перед глазами плывут черные круги. – Лучше бы ты никогда не возвращалась! Лучше бы папа привез из города пустое кресло, чем тебя! Я больше не твой сын! Слышишь? Лучше бы ты развелась! Лучше бы я не мешал тебе! Зачем, зачем я позвонил отцу? Зачем хотел сохранить семью? Разве это семья?

После этих полных ненависти слов нависает тишина. У Эмина будто резко кончаются слова, кончаются силы, кончается вера во все доброе в этом мире. Он выбегает, хлопнув дверью и бросается прочь от меня, бежит по пыльной дороге в сторону нашего дома.