Развод в 35. Сбросить кольцо надеть корону

Глава 1. Шли его на х...й!

Соня

Крепко сжимаю пальцами руль, пока въезжаю на подъездную дорожку Миллеровского особняка. Двор утопает в роскоши: идеальный газон, дорогие автомобили, высокий кованный забор. Дом, в котором с недавних пор хозяйничает моя мать — Зоя. Когда-то скромная и несчастная преданная мужем женщина, теперь — жена одного из самых влиятельных людей города.

Глашу двигатель, пару секунд просто сижу, глядя в лобовое стекло, и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Бросаю на спящую в детской переноске Варю. Руки бьет мелкая дрожь, а сердце отбивает тревожный ритм. Я не плачу. Уже не могу. Все слёзы я оставила дома, в комнате, где ещё пахло им. Мужем, который, как и мой отец оказался предателем.

Выдыхаю, расправляю плечи и вылезаю из машины.

— Иди сюда моя маленькая, — осторожно беру на руки свою двухлетнюю дочь.

Я почти бегу по мощеной тропинке к дому, прижимая к груди свою малышку. В глазах жжёт, горло сдавливает от подступающего крика. Сердце колотится так, будто пытается вырваться наружу.

— Мам? — зову я, переступая порог.

Мама оборачивается от лестницы, на которой стоит с телефоном в руках. Её голубые глаза мгновенно сужаются.

— Что случилось?

Сглатываю.

Ещё вчера мы говорили по телефону, и я улыбалась, рассказывая, как Егор научился складывать трехзначные числа в уме, а Миша начал ходить на футбол. Тогда ещё всё было по-прежнему. Тогда я ещё не знала.

— Соня? — мама тревожно всматривается в мое лицо, в мои взъерошенные волосы, в дрожащие губы. — Господи, что случилось?

Я всхлипываю и шагаю вперёд. В следующее мгновение я уже чувствую, как материнские руки крепко обнимают меня, как ладонь гладит меня по спине, как пахнет домом — чем-то родным, тёплым, защищённым. Я больше не могу сдерживаться.

— Он мне изменил, мама, — выдыхаю я, зарываясь лицом в плечо матери.

Эти слова прожгли меня изнутри.

Мама замирает на мгновение, потом сильнее прижимает нас с дочкой к себе.

— Он мне изменил, — голос срывается, и в груди что-то болезненно сжалось. — У него… другая.

— Давай, отнеси Варюшу в спальню, и проходи в гостиную, — тихо говорит она. — Расскажешь всё.

Я отношу дочку в детскую, которую Макар Константинович когда-то любезно выделил для нашего большого семейства. Осторожно перекладываю ее в кроватку с бортиками и возвращаюсь к маме.

Сажусь на мягкий диван, обхватив себя руками. Мама рядом, внимательно и слишком спокойно смотрит. Она всегда такой была: железной, выстоявшей даже тогда, когда жизнь ее ломала. Но сейчас мне хочется видеть в ней не эту несгибаемую женщину, а просто маму.

— Ты уверена? — мягко спрашивает она.

Я горько усмехаюсь.

— Мам, я же все-таки прокурорская дочь! Разве я когда-нибудь, утверждала хоть что-нибудь, не имея никаких фатов?

Мама молчит.

— Я видела их. В ресторане. Он целовал её … А потом они ушли в номер. — я стискиваю зубы. — Я не смогла пойти за ними. Просто стояла там и смотрела, пока они…

Мама молчит. Не кидается фразами вроде «Все мужики изменяют» или «В измене всегда виноваты двое». Она просто внимательно смотрит, и от этого становилось ещё больнее. Потому что теперь это была не просто боль. Это была боль, которую кто-то видел. Боль, которую разделили.

— Как вообще узнала, что он в ресторане с другой? — наконец тихо спрашивает она.

Я всхлипываю и выпрямляюсь.

— Телефон, — хрипло отвечаю я. — Он оставил телефон на кухне, а я… Я даже не хотела! Честное слово, мама, я не хотела туда лезть! Но он вибрировал… И там…

Я не могу договорить. Мне снова не хватает воздуха. Она зажимаю рот ладонью, как будто это может хоть как-то сдержать рыдания. Но мать, кажется, всё понимает без слов. Она убирает выбившуюся прядь волос с моего лица и осторожно проводит ладонью по её спине.

— Мальчишки знают? — мягко спрашивает она.

Я мотаю головой.

— Нет… нет… Я… я просто сказала, что мне нужно уехать на пару дней. Они остались у свекрови. Как я им скажу, мама? Как? Что я скажу Егору и Мише? Что их папа… что он больше не с нами? Что он нас предал?

Я поднимаю взгляд на маму, которая всё так же молча сидит рядом. Её пальцы чуть сжимают мою ладонь, но вдруг в тишине раздаётся уверенный, тяжёлый шаг. Я вздрагиваю. По коридору, как всегда неторопливо, идёт Макар Константинович.

Я тут же выпрямляюсь, смахиваю ладонью остатки слёз, но знаю — он уже всё увидел. Этот человек всегда замечает больше, чем кажется. Властный, холодный, пронизывающий взглядом насквозь. Не смотря на свою расположенность ко мне, как маминой дочери, он до сих пор внушает в меня страх, хотя ни разу даже не повысил голос.

— Софья, — ровным голосом произносит он, останавливаясь в дверном проёме. — Рад тебя видеть.

Я киваю, но он продолжает изучать меня взглядом, и на его лице появляется лёгкое напряжение.

— Что случилось?

Мама молчит. Она не спешит отвечать, давая мне возможность заговорить самой. Миллер может быть холоден, как лёд, но я знаю — ему не чужда жалость.

— Всё в порядке, — выдыхаю я, но голос выдаёт меня дрожью.

Его глаза медленно прищуриваются.

— Ты пришла с ребёнком в слезах. Очевидно, что что-то не так. Неужели я должен вытягивать из тебя правду?

Я сглатываю. Его взгляд — как лезвие. Я чувствую, как мурашки пробегают по коже, и невольно отвожу глаза.

— Соня, говори, — тихо, но твёрдо произносит он.

Мама всё так же молчит, но я чувствую её взгляд. Её молчаливую поддержку. Я не выдерживаю и шепчу:

— Мне Павел изменил, — мой голос предательски дрожит.

На лице Макара Константиновича ничего не отражается. Ни удивления, ни сочувствия. Только напряжённость в линии челюсти. Он медленно делает шаг вперёд.

— Он… у него другая.

В комнате наступает тишина. Я чувствую, как воздух становится гуще, как обостряются все мои чувства. Макар Константинович не спешит говорить. Он просто стоит, тяжело разглядывая меня, словно оценивая масштаб катастрофы.