Развод в 47. Жизнь разделилась надвое

Глава 3. Марина

С наслаждением наблюдаю за тем, как муж лихорадочно ищет выход, как скользит взглядом по комнате, будто ответ написан на стене.

— Ты… ты бредишь, — говорит натянуто, пытаясь стереть панику с лица.

Но уже поздно.

Я поймала этот миг.

Улыбаюсь — медленно, хищно.

Виталик хмурится, делает шаг назад, но всё же берёт себя в руки. Расправляет плечи, поднимает подбородок — опять эта его поза уверенного в себе мужика, который, как ему кажется, держит ситуацию под контролем.

— С какой стати мне спать с Ксенией?

— Ксенией? — выгибаю удивлённо бровь. — А чего не по имени отчеству? Или после «Ксюша, Ксюша, ты режешь меня без ножа» уже не солидно? — говорю с придыханием, продолжая смотреть прямо на мужа.

Лицо Виталика сереет.

Я смакую его растерянность. Удовольствие, которое я испытываю, — грязное, неправедное, но мне плевать.

Заслужил.

— Ты… ты всё неправильно поняла…

Прищуриваюсь. Серьёзно? Так ты решил оправдываться?

— Значит, ты не спишь с Ксюшей?

Молчит.

— Ну же, Виталик. Ты всего минуту назад меня шантажировал интрижкой на стороне, если я не буду исполнять супружеский долг… Чего теперь медлишь?

Его лицо перекашивает злость. Не та, что бурлит от вины, а та, что вырастает в момент разоблачения.

— А чему ты удивляешься, Марин? — выплёвывает и делает шаг навстречу. — От тебя только и слышно: мои студенты, мои статьи, исследования, научные командировки. Хоть раз бы сказала: «Виталик, любимый», но нет… Тебе некогда.

— Как удобно. И главное, логично, — киваю я с саркастичной улыбкой. — Бедный, несчастный Виталик, обделённый вниманием муж, которому пришлось пойти к другой женщине, потому что собственная жена недостаточно ценила его достоинство.

— Да ты вообще слышишь меня, Марина?! — срывается он и раздражённо взмахивает руками. — Я только и делал, что пытался достучаться до тебя. И так и сяк подходил, но тебе плевать. Ты превратилась в… в ледяную королеву, у которой в жизни есть место для всего, кроме меня…

Мы стоим, будто два противника на ринге. Виталик дышит тяжело, прерывисто, я же спокойна как удав. Но только внешне. Внутри сердце по-прежнему отбивает рваный ритм, но я не даю ему ни шанса пробиться наружу.

— Я предупреждал, что твои вечные головные боли и холод наш брак до добра не доведут. Думаешь легко жить с женщиной, которая во мне мужика не видит? Когда ты в последний раз смотрела на меня с обожанием? А когда прижималась не потому, что ноги замёрзли, а потому что соскучилась?

Открываю рот, чтобы возразить, но Виталик не даёт мне даже слова вставить.

— А Ксюша… — уголки его губ едва заметно ползут вверх. — Ксюша всегда встречает меня с улыбкой. Она заботливая, нежная, женственная. И даёт всё, что мне нужно, даже просить ни о чём не надо. И не надо напоминать, что я мужчина, понимаешь? Она это и так знает.

Застываю. Меня словно ударили по лицу.

Заботливая? Нежная?

Ксюша? Это та, которая сидела с нами за одним столом и облизывала взглядом каждого, мало-мальски представительного мужчину в ресторане? Та, кто живёт как паразит за чужой счёт? Та, кто к сорока шести годам даже степень бакалавра не смогла осилить?

Передёргиваю плечами. Пальцы сжимаются в кулак. Теперь понятно, почему он всегда сиял словно натёртый до блеска чайник после «рабочих встреч».

— Ну так и иди к ней, — выдыхаю ровно и отступаю.

— Что?

Виталик хмурится. Во взгляде мелькает секундное осознание — его нападение не сработало должным образом, он не ожидал, что я пойду этим путём.

— Проваливай, говорю, к своей… этой ласковой и чувственной, — с нажимом проговариваю каждое слово. — А мне дай развод.

Он моргает.

— Чего?

— Раз-вод, Виталик, — выговариваю чётко, смакуя каждую букву.

— Ты вообще соображаешь, что несёшь?

— Конечно. Я ухожу в сторону и позволяю тебе быть счастливым с той, которая тебе больше подходит.

— Я такого не говорил, Марин, — Виталик растерянно трёт лицо, из его голоса исчезает злость и нажим, интонации становятся привычными и будничным. — А что с тобой будет? Останешься одна? В сорок семь?

Пожимаю плечами, оставаясь в маске равнодушия. Хотя внутри всё обрушивается. От мысли, что придётся дальше идти по жизни одной, бежит мороз по коже.

— Марин, ты же не сможешь. — Виталик переходит на мягкий, ласковый шёпот, и в моей груди щемит от тоски. — Ты никогда не умела быть одна, — он пытается меня обнять.

— Я справлюсь.

— Нет, — Виталик качает головой, продолжая держать зрительный контакт. — Ты можешь злиться, можешь строить из себя независимую, но в глубине души ты знаешь: тебе без меня страшно.

И он почти прав.

Почти.

Виталик не моргает. Не отводит глаз. Ждёт моей реакции. Ждёт, что я взорвусь, зарыдаю, что начну умолять его остаться.

Но не дождётся.

— Скажи мне, только честно. Если бы я чуть больше целовала тебя перед сном, если бы больше интересовалась твоими делами, если бы чаще хвалила тебя, — ты бы не стал мне изменять?

Виталика отводит глаза в сторону, как школьник, пойманный на списывании.

И я понимаю, что ответа не будет. Да он собственно и не нужен.

И так всё ясно.

Хлопаю его по груди и иду к двери.

Муж ловит меня за запястье, заставляя остановиться.

— Подумай хорошенько, Марин. Не пори горячку. Мы столько лет вместе. — Наклоняется ближе, его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Впервые за вечер на нём нет маски всемогущего мачо. В зрачках растерянность и страх, как у человека, который только что шагнул в пустоту, будучи уверенным, что там твёрдая земля. — Нет смысла рушить всё из-за мимолётной интрижки. Одно твоё слово и всё прекратится. Мы станем прежними, Марин. Только ты и я. Вдвоём.

С нетерпением ждёт, что я откликнусь на столь щедрое предложение. Бегает взглядом по моему лицу, выискивая признаки моей капитуляции…