Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 17. Причина жить

— Милый, я рядом, — слышу тихий голос Зои будто через плотную тяжелую подушку.

Чувствую ее ладонь на моей ладони.

Она мягко сжимает мои пальцы:

— Любимый…

Меня будто накрывает теплое одеяло. Она рядом, и уже не так страшно отдать богу душу.

— Я так испугалась… — шепчет Зоя. — Вова… не смей умирать…

— Не пла…нирую… — хрипло и сдавленно отвечаю я.

Каждый слог отдается слабостью и болью во всем теле, но я разрешаю себе усмехнуться.

Когда на обочине дороги я осел на холодный гравий под ударом боли, которая затем сжала мое сердце в ледяных когтях смерти, я до конца верил, что Лариса не оставит меня.

Даже когда она села в машину, я верил, что моя жена все же одумается.

И даже перед тем, как нырнуть во тьму, я верил, что она вернется, ведь кроме ревности, злости, обиды в ней есть то, во что я однажды влюбился с первого взгляда.

Милосердие.

Можно сказать, что этот приступ мог стать для меня тем переломным моментом, когда я бы вновь мог почувствовать к Ларисе теплую искру восхищения, но увы.

Я окончательно разочаровался.

Милая добрая девочка, которая бесстрашно лезла в воду спасать агрессивного кота, осталась в прошлом.

При смерти я вновь хотел увидеть то женское сострадание, которое останавливает жестокость и насилие и которое бьет по мужской душе четко и прицельно.

Увы и еще раз увы.

Лариса стала обычной истеричной бабой, с которой ни один мужик в здравом уме не останется.

Для таких мразей ты только должен, должен и должен. Но должен за что именно? За крики? За претензии? За вечное недовольство? Или за кривую рожу, когда целуешь в щеку?

И дети ей тоже должны. При любых обстоятельствах они должны срываться и бежать ее поддерживать в наших спорах, потому что я априори всегда не прав.

Я даже вспомнить не могу, когда мы скандалили один на один, и каждый раз выставляла себя жертвой, которую несправедливо обидели.

— Как она могла так поступить? — сипит Зоя.

Будь в ней та любовь, о которой она так истерично кричала, то она бы не уехала, и я, наконец, убедился в том, что в этой женщине больше нечего ценить и уважать.

Лживая дрянь, которая будет до конца всем лгать о своей любви, лишь быть жертвенной овцой.

Ну, что же. Я позволю ей побыть настоящей жертвой обстоятельств, и пусть увидит, что ее трагедия не тронет никого, потому что люди чувствуют фальш.

А Лариса стала фальшивкой, которая продолжает и продолжает пускать слезы, верещать и играть оскорбленную овцу.

Реальная жизнь научит ее смирению.

— Я не…хочу говорит сейчас о ней, — закрываю глаза.

Мужчине нельзя разочаровываться в женщине, которую когда-то любил, потому что за разочарование следует черная агрессия.

До обочины меня сдерживали теплые светлые воспоминания из прошлого, но теперь все это перечеркнула высокомерная ухмылка Ларисы в тот момент, когда она выбросила таблетки.

Она наслаждалась моментом, и теперь образ расцарапанной девочки с орущим котам на руках поблек.

Осталась только мерзкая крикливая бабища, от которой тошнит и раздирает лютое раздражение на грани ненависти.

Да, я ее возненавидел в тот момент, когда она уехала.

Не потому, что я мог умереть. Нет.

Я возненавидел ее за то, кем она стала за эти годы. Если честно, если бы стоял выбор, то я предпочел смерть, против которой бы выступила Лариса, а не спасение незнакомой женщиной на стареньком хэтчбеке.

Ведь тогда бы эти долгие двацдать лет, в которых я убеждал себя, что я несу ответственность перед Ларисой, как перед женой, имели бы смысл.

Тогда бы я не был идиотом.

— Прости, — Зоя крепче сжимает мои пальцы. — Знаешь… А у тебя нет вариантов кроме как жить.

— Да?

— Да, — шепчет на ухо, — у тебя есть серьезная причина жить, — касается губами моего уха и выдыхает, — я беременна, любимый.