Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 20. Годами

— Вызывайте полицию, — Врач обращается к одной из шокированных медсестер, — эта ночь будет очень длинной.

Он отходит к белой секции стульев у стены и медленно садится, потирая переносицу.

— Господи… — причитает Зоя,касаясь лица Нонны Витальевны, — очнитесь… Вы так сейчас нужны Вове… Очнитесь… — сипит, — мы же с вами даже не успели подружиться… я вас хотела обрадовать, чтобы вы так не злились на меня…

Обрадовать чем?

Женская чуйка понимает, что причитает сейчас Зоя со слезами о том, чего лишил меня климакс.

О беременности.

Она ждет от моего мужа ребенка.

Пусть я и родила троих детей, но от меня сейчас будто на живую срезают куски кожи.

— Ты еще и залетела от него… Потаскуха…

Хочу вырваться из рук охранников, которые не понимаю, что теперь делать со мной. Они понимают, что это они недосмотрели за мной и что им тоже может прилететь от Владимира.

Я осязаю не только замешательство, но и страх, и от него скручивает кишки, сдавливает сердце и сжимает желудок.

Меня сейчас вырвет.

— Очнитесь… — Зоя игнорирует мои оскорбления и поглаживает лицо Нонный Витальевны, — умоляю, очнитесь…

Юра проводит ладонью по щеке и шее, а я будто на все это сборище и на себя в том числе смотрю со стороны и понимаю одну жестокую истину, которая и стала для меня тем самым Дьяволом.

Женщина, которая бы любила изменщика-мужа, не бросила бы его умирать на обочине дороги и не позволила бы вырваться агрессии в сторону старой немощной старушенции.

Когда предают любовь, женщина чувствует обиду, жалость к себе, ревность и боль в сердце, и ее запятнанная любовь все равно верит в лучшее. Под обидой бьется искорка надежды, а под моим гневом нет ничего светлого.

Потому что Владимир посмел ударить не по моей любви, а по моему терпению, с которым я жила с ним последние годы.

Да, именно та женщина, которая остается мужчиной не по любви, а по обстоятельствам, после его измен и предательства, звереет.

Я ведь столько лет Владимиру отдала. Столько лет несла бремя его жены. Столько лет играла на публику и для себя роль любящей счастливой жены. Столько лет ложилась с ним в постель и столько лет позволяла пользоваться моим телом.

Столько лет я думала, что я должна задавить себе недовольство тем, как он дышит, как он пьет кофе и как он похрапывает во сне мне в ухо.

Столько лет я не позволяла себе даже мысли о другом мужчине. Столько лет я отказывалась от фантазий о новой любви и радости вне семьи. Столько лет…

А он… он решил, что имеет право на любовь.

На красивые страстные вечера.

На сладкую близость и томные стоны.

Он вздумал, что имеет право вновь почувствовать живым, когда я приняла решение умереть рядом с ним.

Вот та истина, что породила во мне Дьявола и отвернула от Бога и его простых, но таких невозможных для женщины, которая разлюбила, но осталась.

Осталась ради детей, ради общества, ради статуса, ради родственников, которые все эти годы завидовали нашей красивой семье, ради глупых стереотипов, что если женщина не сохранила брак, то она неудачница.

Осталась и сама себя убедила в том, что все это по любви.

Но любви давно не было.

Женщина без любви в сердце — чудовище, потому что любовь — это наша суть. Мы приходим в этот мир, чтобы любить, чтобы согревать, чтобы этим мягким светом вытравливать из мужей и детей черный эгоизм.

Но любви во мне давно не было, а я смалодушничала и осталась, ведь Владимир был хорошим стабильным мужчиной. Такими не разбрасываются, верно? Я же не дура. Я перетерплю. Я это раздражение, когда он меня целует в плечо, задавлю в себе, а к его похрапываниям, которые раньше казались милыми, вновь привыкну.

Во мне давно нет любви, и я бы прожила в этой нелюбви до самого конца, но Владимир посмел отказаться от моей жертвенности и меня.

Он пнул мое эго, а не сердце с душой. Вот и все.

Любовь к Владимиру не позволила бы всему этому случиться.

— Вова! Милый! — я слышу свой громкий голос.

— Заткните ее! — рявкает Зоя и кидается ко мне.

— Твоя мать мертва! Слышишь?! Мертва! — успеваю крикнуть я во все горло прежде чем мне затыкают рот и скручивают в три погибели.

Надеюсь, он услышал. Надеюсь, что он сейчас дергается в конвульсии. Надеюсь, что он отправится вслед за мамочкой.

Я. Ненавижу. Его. Годами.

— Она не в себе, — Юра встает на ноги.

И все наши дети рождены от его проклятого семени. Все они несут в себе его кровь. Все они — его продолжение, но не мое.

— Успокоительное тащите, — Юра оглядывается на медсестер. И гаркает. — В темпе, мать вашу! В темпе!

А после он обхватывает мое лицо и приподнимает его к себе:

— Мам, я тебя очень прошу, успокойся.

Я вижу в нем его отца, и плюю в лицо сына. Он отступает, вытирает со скулы мой плевок с медленным терпеливым выдохом и говорит:

— Надо тебя, похоже, в дурку на время закрыть, — щурится, — и молись, чтобы он поверил в твой психоз.

Но у меня не психоз. Из меня просто вырвалось разочарование, что копилось в душе долгими адскими годами.

— Он стабилен, — к нам из-за угла выглядывает медсестра. — И…

Я чувствую холодный сквозняк, что ползет по босым ногам.

— Он в сознании… И сказал… — переводит на меня испуганный и загнанный взгляд, — что слышал вас…