Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 22. Так нельзя

— Зой, это и в твоих интересах, чтобы он оставил мою мать в покое, — говорю я. — И только ты можешь сейчас его убедить, что пора остановится.

Зоя вздыхает и проводит пальцем по краю кружки с травяным чаем.

— Сейчас ей нервишки подлечат, — продолжаю я, — приведут в порядок…после мы поможем ей даже переехать из города. Будет жить потихоньку, и вам не мешать.

— Что же ты так за нее впрягаешься? — Зоя немного клонит голову на бок и щурится. — Она же никого из вас не любила и не любит.

— Она моя мать, — сдавленно отвечаю я.

— Мать, да, но не мама, — Зоя печально вздыхает.

А мне нечего возразить, потому что у нас все очень сложно, и ни у кого из нас, троих детей, не повернется язык сказать, что наша мать была мамочкой, мамулей, мамуськой, и тем теплым солнышком, у которого мы могли греться.

Между нами было постоянное напряжение, которое нарастало с каждым годом нашего взросления.

Малышами нас тискали, целовали, баловали, а потом… хрупкая связь истончалась, и вместо ласковых слов мы чаще слышали от матери:

— Что вы опять натворили в школе?

— Да сколько можно? Я устала от звонков директора. Вова! Ты опять скажешь, что это всего лишь шалости?

— Пусть папа разбирается! Мне надоело краснеть и извиняться перед всеми!

— Ну, конечно, это мама плохая, а папа у нас молодец! Вот и идите к папе!

Накрываю лицо рукой. Да, это все началось после моих пятнадцати лет. Медленно, но верно мы будто стали для матери нежеланными детьми, а наказанием и врагами, от которых надо бежать то многочасовые занятия йогой, то к косметологу, то выпить кофе, то на массаж.

— Знаешь, Юр, — Зоя хмурится, — у меня с мамой очень непростые отношения, но у вас… это просто, извини, за выражение просто жопа.

Она нуждалась нас лишь в ссорах с отцом. Мы должны были безоговорочно вставать на ее сторону и вместе с ней обижаться на отца. Обижаться и наказывать, например, молчанием.

Может быть, она так искала нашей любви, но… это вызывала у нас растерянность, недоумение, а потом с каждой новой ее попыткой втянуть нас в конфликт, мы чувствовали раздражение и глухой гнев.

В итоге она обижалась на отца и на нас за то, что в очередной раз показали ей “как мы ни во что не ставят мать”.

Папа множество раз просил не втягивать нас, требовал, но увы, поэтому в какой-то момент папа просто перестал реагировать на женскую агрессию матери и сводил ее претензии к тому, что со всем соглашался.

— Это больно видеть, к чему приводит нелюбовь матери, — Зоя делает глоток чая.

Но ведь были и хорошие моменты. Просветы.

Наверное, в эти дни, когда она была улыбчивой, ласковой и подбивала отца на совместные поездки, прогулки или походы, она пыталась все исправить, пыталась сыграть то, что мы все потеряли в нашей семье. Сыграть любовь.

Но мы все знали, что реальность, в которой она опять отстранится и в которой будет избегать нашего общества, вернется.

И у нас вновь останется только мрачный отец, но он хотя бы не пытался вызвать в нас обиду на мать и гнев за то, что в прошлой ссоре она разбила все тарелки в доме. Или из-за того, что требовала заткнуться.

Ах да, были еще няни, но они у нас часто менялись. Никого особо не запомнил. Конвейер из нянь, слуг.

Зато для друзей, родственников, партнеров по бизнесу, знакомых и незнакомых мы были красивой счастливой семьей. Какую фотографию ни возьми, так мы будто с какой-то социальной рекламы о важности семьи вышли.

Одно удовольствие разглядывать.

Вот мама и разглядывала. Может быть, даже в эти моменты она верила всем этим улыбкам и объятиям на фотографиях.

Но теперь я знаю одно.

Они оба друг друга разлюбили. И, наверное, это произошло примерно в одно и то же время. Когда мне было пятнадцать лет.

Синхронизировались, так сказать.

— Кто-то должен сейчас остановиться, — говорю я Зое.

— Твой папа не смог быть на похоронах родной матери.

— Ты хочешь семьи с ним? — я не отвожу взгляда. — Ты же должна понимать, что его ненависть и желание наказать мою мать за то, что она оставила его умирать и за то, что он не смог попрощаться с мамой, которую сильно любил, отнимет его у тебя и ребенка. Он, наконец, может быть с тобой. Меня он не послушает сейчас, а ты… в силах успокоить его гнев.

— Знаешь, я бы ее могла понять, но ровно до того момента, когда крикнула о смерти его мамы, — сжимает кружку с чаем в руках. — Она действительно желала ему смерти. Так нельзя.

И я не могу утверждать, что моя мать будет способна на сожаление и раскаяние. Она с нелюбовью к отцу и к нам охладела, потому что мы — его дети, а во мне она так вообще видит прямое продолжение его крови.

Она не раз говорила, что я копия отца.

— Слушай, — Зоя отставляет кружку с чаем, — ты говоришь правильные вещи, — поднимает взгляд, — Да, Володя должен быть в любви, а не в ненависти. У него есть шанс на другую жизнь. На любовь, на счастье, на уют.

— Значит, ты поняла меня? — смотрю в большие карие глаза прямо и твердо.

— Да, — кивает, — и я с тобой согласна. После операций, после реанимации, после всей реабилитации он должен быть со мной, а твоя мама пусть доживает свой век.