Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 25. Все равно

— Хороший денек, — сбоку останавливается крепенький дедок, который подтаскивает к себе капельницу. Щурится на солнце. — Благодать.

Я сижу в инвалидном кресле и едва голову держу. Зря я решил подышать свежим воздухом.

— Это у тебя семейная драма? — косится на меня. — Медсестры-болтушки все шушукаются о каком-то мужике, которого жена бросила умирать, а потом еще его мать прибила. Из-за любовницы? Развода?

— Я не настроен сейчас на диалог.

— В который раз убеждают, что моему сыну с женой-то повезло, — дед хмыкает. — Тоже разводятся, но… не думал, что это скажу… цивильно, оказывается, разводятся. Я как подумаю, что будь я твоим отцом, то меня бы твоя стервозина прибила первым.

Я перевожу взгляд на старика, и тот скалится в улыбке:

— Или мой сын просто поумнее тебя, — улыбается шире, — правильно выбрал жену. Это же самое главное.

— Гуляй, дед, — тихо говорю я.

— Ты ее накажешь? — прищуривается.

— Кого?

— Жену.

— Зачем?

Дед хмурится, вглядываясь в мои глаза, и вновь смотрит на солнце почесывая щеку:

— Понял, все глухо. Да, — кивает, — мать, все-такие, святое. Плюнуть и забыть, — отмахивается, — моя невестка меня терпит. Сквозь зубы, но терпит. Да, как начинаешь смотреть на жизнь под иным углом, когда знаешь, как оно бывает у других, а у других… — разворачивается ко мне и наклоняется, — мандец полный.

Щурится и опять улыбается:

— Но, может, просто для порядка жену-то щелкнуть по носу?

— Зачем?

— Показать, кто главный?

— Неинтересно.

— Но она же охамела.

— Еще силы на нее тратить? И она больше не моя забота. Если дети хотят, то пусть с ней возятся, а я… пас. Я уже не мальчик, что-то кому-то доказывать, — медленно моргаю. — Мою маму она не убивала. Дело не в приступе, а в ее словах и… отношении. Наказывают тех, от кого хочется услышать “прости”.

— Да ты философ, — дедок пусть смеется мягко и добродушно, но я чувствую в нем, что он из тех старых хищников, которые в свое время пугали остальных одним лишь взглядом. Переходит на серьезный тон, — но я соглашусь с твоими словами. Если нам не хочется видеть слез, страха и слышать “прости”, то человек для нас мертв. Только от мертвецов такие, как мы, ничего не ждут.

— Теперь ты от меня отвяжешься?

— Нет, в очередной раз порадуюсь за моего сына, что свою жену-то хочет наказывать и в хвост, и в гриву, но, стерва, повода не дает. Хитрая.

— Мне-то это знать зачем?

— Убежать же ты не можешь.

Распрямляется и разминает шею. Позади нас раздается тихий голос Златки:

— Пап?

Затем она обходит меня со спины, встает перед моим “троном на колесах” и неловко улыбается:

— Привет.

Глаза опухли и покраснели. Плакала.

— Почему зареванная?

Косится на дедка, который цыкает и ковыляет прочь по дорожке к крыльцу клиники.

— Я у мамы была. С психиатром ее поболтала, — кусает губы, — а потом я ее саму видела.

Молчу и смотрю поверх кустов, над которыми танцуют две белые бабочки. Мама говорила, что такие бабочки — это добрые духи, которые хотят сказать, что все будет хорошо. Хотят приободрить. Хотят передать от ангелов привет.

Златка сглатывает и садится рядом с моим инвалидной коляской прямо на траву и обхватывает колени:

— Пап…

— Что?

— Вы должны были развестись намного раньше.

— Должны были, — соглашаюсь я, — но прошлого мне не изменить.

— Я знаю.

Молчим около минуты, и Златка шепчет:

— И ты не спросишь, как она?

Ничего не шевелится. Все равно. Да, только от мертвецов мы ничего не ждем. Это забавно. Мать физически мертва, но жива в моих мыслях.

Лара жива физически, но мертва в мыслях.

Какой парадокс.

— Нет, не спрошу, — продолжаю наблюдать за бабочками. — Мне скоро должны уменшить количество обезболивающих. Голова будет пояснее, и я вызову юристов с документами на развод.

— Ясно, — тихо отзывается Златка. — Пап… Смерть бабушки…

— Мне предоставили видео и заключение патологоанатома, Злата, — отзываюсь я. — Приступ случился до удара головой. Я знаю.

Приступ случился до удара, да, но само видео с этой отвратительной потасовкой, в которой Лара остервенело дергает мою мать за ее худую слабую руку… навсегда в моей памяти. Не стереть.

И ведь якобы боролась с моей немощной матерью из-за крестика, а о крестике потом забыла.

Крестик этот лежит в кармане моего больничного халата.

— Ясно… — обнимает себя за колени. — Я с бабушкой от тебя попрощалась.

— Спасибо, Злата.

Злата плачет, а я пытаюсь дотянуться до ее голову, но рука не слушается из-за дикой слабости.

— Пап, — она утыкается в мои колени, и я, наконец, могу накрыть ее затылок ладонью, — я не смогла… я убежала… но, может, ты сможешь с ней поговорить…