Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 26. Помню

— Из всех вас троих только ты осмелился ко мне прийти, — спрашиваю я Сашу, который в ответ медленно приподнимает брови.

У него черты мягче Юриных, но все равно я вижу тень Володи и в среднем сыне.

Мы сидим в гостевой комнате южного крыла клиники.

За дверью дежурят два медбрата на всякий случай.

— Миленько тут у тебя, — Саша оглядывает гостевую комнату. — Больше на санаторий похоже, чем на психушку.

Это он вызвонил лучших хирургов из Америки для отца. Не поленился. Хороший сын. Клейма негде ставить.

— Все насмехаешься? — спрашиваю я.

— Над чем? — откидывается на спинку стула.

— Что меня заперли тут. Что у тебя мать в психушку упекли.

Он не женат. Наверное, это к счастью. У него же есть все шансы, как у отца, испортить жизнь женщине.

— Ну, учитывая, что ты устроила, то тебе стоит побыть тут, — Саша не отводит взгляда. — Отдохнуть.

— Что я устроила?

— Да.

— Ты даже на мой звонок не ответил тогда. Когда ты был мне нужен…

У меня выступают слезы на глазах, и я начинаю тяжело дышать в попытке сдержать в себе обиду.

— Я был занят, мам.

— Чем же?

— Один урод сбил бездомную собаку, и я был занят ею, — Саша пожимает плечами. — Телефон был на беззвучном. У собаки, кстати, ампутировали одну заднюю лапу, и удалил правый глаз из-за инфекции. Теперь у меня собака-пират. Так и назвал пират.

— Что?

Я обескураженно моргаю. Какая к черту собака? У него мать в психиатрической больнице, а он мне про бездомную собаку говорит.

Слезы высыхают. В груди поднимается гнев.

— Ты мне сюда про собаку пришел рассказывать?

— О чем-то же нам надо говорить, — Саша усмехается. — Могу о папе рассказать. Наблюдается положительная динамика, сердце стабилизировали… Угрюмый, как обычно.

Меня начинает трясти. Живой, и не собирается помирать. Он же упрямый. Он просто так не откажется от этой жизни и не отправится в Ад к чертям.

— Или, может, я лучше тебе покажу Пирата?

Через несколько секунд Саша сует мне под нос смартфона. На экране фотография одноглазой рыжей собаки. Сидит, сутулая и печальная в кресле и напряженно смотрит в камеру. Веки удаленного глаза сшиты и залиты зеленкой.

Жалкое и беспомощное существо. Что-то в груди неприятно дергается. Я поджимаю губы, сглатываю и все затихает.

— Да, я Пирата забрал, — Саша прячет смартфон в карман пиджака, — жалко стало. Никому не нужен.

— Твоя мать никому не нужна, — тихо говорю я. — Запрятали меня к шизофреникам и рады?

Саша подпирает лицо ладонью и молча смотрит на меня. Как-то утомленно и отстраненно. Без вины, стыда и сожалений.

Он тоже уверен в том, что здесь мне и место. В стенах дурки с шизофрениками и другими безумцами.

Обидно до слез.

Вот этого я достойна?

— И твоя сестра на днях тут была, — горько усмехаюсь, — только она со мной не встретилась. Вероятно, жаловалась на меня, какая я плохая у вас и какой папа хороший.

Саша опять вздыхает и медленно моргает, и я понимаю, что совсем его не чувствую. да, передо мной сидит мой сын, но между нами стена холода.

Осознаю я это слишком резко и неожиданно, будто кто-то невидимый щелкнул пальцами у виска и прогнал морок.

Я теряюсь, и меня даже дергает назад к спинке стула.

Мой сын, которого я рожала и кормила грудью, но и не мой. Тридцатилетний дядька с тяжелым взглядом, и я сейчас даже Владимира в нем не вижу.

— Что, мам?

Я встаю и медленно отхожу к окну, будто пугаюсь Сашу, который напряженно наблюдает за мной.

Саше тридцать. Он уже мужчина, с которым у меня нет ничего, кроме общей фамилии. Когда я его обнимала?

Когда он меня обнимал?

И когда в последний раз делился со мной о своей жизни?

Сегодня. Вот только что он рассказал про одноглазую собаку, а я перевела тему на себя. Так легко, так ловко, так привычно

— Ты разве любишь собак? — неуверенно спрашиваю я, замирая у окна.

А потом, когда Саша вскидывает бровь, вспоминаю, как няни жаловались мне, что “Сашуля опять лез к бездомным блохастым псам”, “Сашуле не дали поцеловать ротвейлера и он раскричался”, а потом всплывают в памяти восторженный тихий голосок грязного мальчика:

— Вот така шабака, ма, во такая, — руки в стороны, — бойшая… злая-презлая…

Потом моя мама со свекровью его ловили у соседей, к которым он прокрался в желании подружиться с истеричной мелкой чихуашкой. И это недоразумение покусало Сашу, но тот был в диком восторге.

— Уходи, — отворачиваюсь к окну и тяжело дышу. — Я устала.

Стискиваю зубы. Крепко-крепко. Я будто начинаю задыхаться. Хочу сбежать, спрятаться, исчезнуть.

— Меня предупредили, что ты так скажешь, — тихо отзывается Саша.

В голове всплывают все новые и новые воспоминания, в которых Саша дурачится, убегает от меня, обнимет, плачет, смеется. Он становится старше в этом калейдоскопе вспышек, и отдаляется. Его шалости становятся серьезнее, агрессивнее, а в памяти все больше усталости, раздражения и желания сбежать. От детей, от Володи. Не видеть их, потому что… липко, противно, гадко и одиноко.

— Мам.

— Уходи!

Моя семья перестала быть моей. Я потерялась в ней без любви к Володе, но предприняла попытки жить иначе, ведь… Семья это не только любовь к мужчине, но в моем случае с Владимиром я позволила потерять и ниточки, что связывали меня с детьми.

И вместе с моей растерянностью, отвращением к Вове в моих детях росло упрямство и сопротивление. Бесились, нервы мотали, требовали внимания и напоминали о себе уже не лаской и любовью, а гневом и жестокими выходками.

— Мам.

— Уходи! — разворачиваюсь я и реву медведицей. — Видеть тебя не хочу.

Саша встает и кладет на стол бумажную фотографию, пристально глядя на меня:

— Без понятия, что творит твой психиатр, — цыкает, — но мне все это кажется ерундой.

Приглаживает волосы и выходит из гостевой комнаты. Стою несколько минут. Шагаю к столу медленно в напряженной дрожи, будто фотография — ядовитая змея.