Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 27. Метаморфозы души

— О! — восклицаю я на грани яростной истерики. — Я понимаю, к чему все это! У убедить, что я плохая мать? Что мои дети так страдали от моей нелюбви и поэтому выросли такими говнюками и подонками?!

Мне самой не нравится мой истеричный голос.

Мои интонации, в которых много капризной стервозности и злобы.

Но… я не могу остановится. Я будто бегу по склону вниз, и если сейчас остановлюсь или позволю психиатру меня притормозить и осознать признание Златы, то я кубарем полечу в пропасть.

— Вот за что тебе платить мой сын?! За то, чтобы меня рожей тыкали? Чтобы насмехались! Чтобы унижали?!

Юлия сидит и молча смотрит на меня.

— Что ты молчишь?! Ты тоже считаешь меня мразью, да, как и мои детки?

Лучше буду громкой истеричкой, чем впущу в душу признание Златы. Лучше буду всех ненавидеть, всех обвинять, во всех видеть врагов, чем загляну внутрь себя.

Я до этого годами не позволяла себя копаться в мыслях, душе и задавать себе многие вопросы, и сейчас не буду.

— Не люблю? Эгоистка! Я своих детей вырастила! — рявкаю на Юлю. — В жизнь их выпустила и ничего я им не обязана! Она сама принимала решение рожать! Я ей прислала няню, а я имела полное право остаться дома и смотреть мой любимый сериал! Ишь ты, какая она у меня чувствительная выросла!

Юля лезет в карман халата, продолжая на меня бесстрастно смотреть.

— Я опять плохая, а папа у нас — любимое чудо?! Да?! Свет в окошке?! Вот и пусть будут с ним! А я… А что я? Не приехала к дочери? Вот уж трагедия! Внучка не хочет быть со мной? — я уже кричу. — Да пусть на глаза не показывается мне! Только время у меня отнимает! Она мне не нужна!

Я резко замолкаю, будто кто-то, не выдержав моих отвратительных признаний, хватает меня за горло.

Потому что слушать это невозможно.

Может быть, сейчас вмешался мой ангел хранитель, о котором мне рассказывала мама, а, может, это сама мама сейчас не позволяет мне изрыгать из себя ненависть на четырехлетнюю внучку.

Юлия выкладывает рядом с фотографией, что принес Саша, еще одну. Молча и также равнодушно. Я не чувствую в ней ни осуждения, ни поддержки. Она — не судья.

На снимке я.

Юная. Красивая и с темными царапинами на щеке и шее. С царапинами от когтей кота, которого я по дурости полезла спасать из пруда.

Сейчас бы я никуда за котом не полезла. Зачем рисковать собой?

А тогда… тогда без страха, сомнения и с горящим сердцем кинулась на помощь тонущему существу.

Сколько в моих глазах юного восторга… и сколько света. Исцарапанная я сияю.

— Что бы вы тогдашняя, — Юлия касается моей фотографии, — сказали бы себе сейчас?

Я вся аж дергаюсь, будто от пощечины.

Смотрю на себя юную, а затем на фотографию, на которой запечатлены я, Владимир и наши дети, и я вновь мотаю головой.

Ненавидеть — легко, и ненависть — для слабых.

Если я сейчас не позволю той расцарапанной девочки сказать свое слово, то в моей жизни останется только злоба и обида.

Но если я дам этой искре из прошлого вспыхнуть, то… будет больно. Так больно, что я могу не выдержать всего этого.

Может, лучше плевать в лица детей, обвинять их, оскорблять, обижаться, отталкивать… ведь мне уже пятьдесят пять, а у моих детей уже свои семьи…

Уже поздно для меня.

— Хватит, — сиплю я.

Я крепко зажмуриваюсь.

Я хочу спрятаться. Я хочу, чтобы меня мама обняла, но она умерла. Хочу услышать ее голос и слова о том, что все будет хорошо и что она рядом.

И этого хотела моя дочь в тот вечер, и ее мама была жива. Она позвонила живой матери в слезах и попросила побыть с ней, а живая мать на эту просьбу отправила чужого человека.

Потому что… смотрела сериал с глиняной вонючей маской на лице.

Я помню эти поганые мысли “маску смывать, переодеваться, будить водителя или просить Владимира отвевезти…”

Я лучше отправлю Злате няню, раз она не справляется с ребенком, а я своих вырастила… Только вот плакала моя дочь не о том, что она устала и не о том, что я должна менять памперсы.

Она плакала о том, о чем плачу я сейчас.

Об одиночестве и о страхе, а мне было лень смывать маску с лица.

— Хватит… — шепчу я и оседаю на пол, прижав кулаки к вискам. — Я не смогу… просто не смогу…

Сердце в груди словно трескается кровавыми трещинами. Я впустила в душу не девочку из прошлого, а маму, которая меня не обнимет и не вздохнёт рядышком.

Я сама вновь стала дочерью, и как дочь я содрогаюсь в ужасе от слов: мама меня не любит.

— Злата… — скулю я в ладони.

Тогда меня поздним вечером ждали, а сейчас уже не ждут и не будут ждать. Никто не будет ждать.

Была мамой, а стала… теткой, которая родила. Сколько нас таких? И сколько из нас осмелилось оглянуться на взрослых детей, на свою жизнь и на принятые решения? Оглянуться через боль, отчаяние, страх?

Дьявола можно вырвать из себя лишь с кровью. С ошметками души, с криками и через агонию, а иначе…

Иначе метаморфоза моей души в в нечто черной и склизкое будет завершена.

— Я рядом, Лариса, — руки Юли обнимают меня, и я слышу в ее голосе тихий шепот мамы, — ты не одна.