Развод в 55. Ты меня больше не любишь

Глава 29. Терпела

— Если говорить о дееспособности Ларисы, — Юлия Ивановна не спускает с меня цепкого и внимательного взгляда, — то… она дееспособна. Нервный срыв.

Я не хочу находиться здесь, но зачем-то пришел после того, как навестил могилу матери с ее любимыми белыми флоксами.

Постоял, помолчал под тяжелыми тучами и похромал обратно среди могил к воротам, за которыми меня ждала машина с напряженным и тихим водителем. С его помощью забрался в салон и заявил, что заедем и к Ларисе.

Зачем?

Сижу перед ее психиатром и недоумеваю.

— Нервный срыв и депрессия.

Я хмыкаю, а Юлия Ивановна вскидывает бровь.

— Я сказала что-то смешное?

— Какая к черту депрессия? — отвечаю я и до боли в суставах сжимаю набалдашник трости, которая заменила мне позорные ходунки.

— Затяжная депрессия последний год, которая вышла реактивную стадию после вашего разговора о любовнице и разводе, — я не могу уловить в голосе Юлии Ивановны никаких эмоциональных интонаций.

Ни одобрения, ни осуждения. В голосе нет ничего.

— И это не психоз, — она качает головой. — Психоз подразумевает галлюцинации, а их у вашей жены их не было.

— Депрессия? Сейчас у женщин модно впадать в депрессию, — усмехаюсь я. — И депрессиями мы оправдаем все, что угодно.

Бедная и несчастная Ларочка. Как обычно, все кругом виноваты, но не она. Теперь вот можно прикрыться депрессией.

— Ваша жена проходит медикаментозное лечение не из-за прихоти или капризов, — Юлия Ивановна пожимает плечами.

— То есть таблетки она глотает, но вы продолжаете говорить о ее дееспособности?

— Депрессия — это не потеря дееспособности.

Воцаряется молчание, которое я нарушаю насмешливыми словами:

— А депрессия у Лары, потому что я такой нехороший довел ее, милую и очаровательную женщину?

— Она годами ложилась в постель с тем, кого она не любила, — Юлия Ивановна продолжает говорить тихим и ровным голосом, — с тем, к кому она испытывала отвращение.

Я приподнимаю бровь. Не любила? Очень любопытное заявление, потому что Лара так часто говорила о своей любви ко мне, что это иногда даже раздражало.

— Я люблю тебя, — когда провожала меня из дома.

— Я люблю тебя, — когда встречала.

— Я люблю тебя, — когда выключали свет в спальне.

— Люблю тебя, — когда она убегала по своим тупым женским делам.

О своей любви она заливала и нашим детям на семейных праздниках, и все ее тосты всегда были о любви и семейном счастье.

Она, что, так себя убеждала? Уговаривала?

— Годами она терпела вас, Владимир, за деньги, — Юлия Ивановна все так же смотрит на меня без эмоций. — Это ее слова. Она не любила вас, но любила ваши деньги. Ваш статус. Ваш круг общения. Она любила то уважение, которое было к вашей семье. Она была годами вашей узаконенной проституткой.

Я поднимаю бровь выше.

Интересно, а сама Лара согласна со словами ее чудаковатой и жутковатой психиаторши, которая позволяет себе говорить слишком откровенные вещи о нашем браке.

— Это вас возмущает? — спрашивает она.

— Что именно?

Она прищуривается, будто пытается угадать мои мысли, но, если честно, я особо ничего не скрываю.

Если бы я сейчас был разъярен словами Юлии Ивановны, то прямо сказал бы ей, что она зарывается и что ей стоит заткнуться, но… сердце бьется тихо и ровно, а из эмоций у меня только слабое удивление.

— Вас не возмущает, что ваша жена лишь играла роль любящей жены ради денег? — Юлия Ивановна немного клонит голову набок.

— Ваш вопрос имел бы смысл, если бы я был вашим пациентом, Юля, — я тоже не отвожу взгляда. — Но ваш пациент — Лара с ее тараканами.

— Верно, — соглашается Юлия Ивановна. — Вернемся к Ларе, — кивает. — Для такой чувствительной женщины, как Лара, годы нелюбви и непринятия мужчины рядом… может даже физические проявиться в серьезные болячки.

Мне все же удается заметить в глазах Юли нетерпеливую искру любопытства. Ей хочется залезть и ко мне в голову, чтобы препарировать нашу семью на мелкие кусочки, но профессиональная этика не позволяет этого.

Я не ее пациент, и она не имеет никакого права задавать мне личные вопросы, но ведь она эти же вопросы задает Ларе, которая делится тем, что лучше замалчивать перед чужим человеком.

А Лара не замалчивает. Лара сливает интимные подробности нашей жизни и ноет, как она страдала, когда раздвигала ноги.

И интересно, она, страдалица такая, поделилась с психиатром, что она сама часто проявляла инициативу, чтобы я, весь такой злобный злодей, “насиловал” ее. Это тоже из разряда “отмучится поскорее и не ждать со страхом и отвращением приставаний мужа”?

Типа сама пристану, выдою, скажу “люблю тебя” и быстренько либо спать, либо на ноготочки?

Или же это был очередной самообман: если мужик с пустыми бубенцами, то все в порядке? Статус замужней тетки в безопасности?

Медленно выдыхаю. И ведь была права.

Сжимаю набалдашник трости крепче и стискиваю зубы.

Новый вдох. Медленный и глубокий.

Это все в прошлом, и мне от этой женщины ничего не надо. Ни ее фальши, ни ее лживых проявлений ласки, ни пустых слов о любви.

Мне нужен развод. Мне нужна ее подпись. И та подпись, которую потом в суде не оспорить по причине того, что она была невменяема и больна.

— Я здесь по вопросу нашего развода, — смотрю на Юлию Ивановну исподлобья. — Мне придется через суд запрашивать о дееспособности Лары? Или вы сейчас предоставите мне заключение о ее состоянии?

— Могу и сейчас, — Юлия Ивановна кивает. — Могу составить заключение и сразу направить его вашим адвокатам.

Киваю. Опираясь на трость, я тяжело встаю со стула и медленно распрямляю плечи. Юлия Ивановна поднимает взгляд и продолжает улыбаться отстраненно и спокойно.

— Если она не валяется овощем под успокоительными, — говорю я, — я должен ее увидеть.