Развод: Я Больше не Твоя «мебель»

Глава 7

Тяжелая железная дверь архива закрылась с глухим, лязгающим звуком, который, казалось, отозвался где-то в самом позвоночнике. Здесь, в подвале административного корпуса «Лесной Сказки», время замирало, пропитываясь запахом сырого бетона, старого клея и книжной пыли, от которой сразу начинало першить в горле.

Я обернулась. Охранник, которого Вадим Арбатский приставил ко мне — Игорь, кажется, — остался по ту сторону двери. Его массивная тень промелькнула в узком окошке, и я услышала, как он прислонился спиной к косяку. Я была под замком. В добровольном заточении, на которое сама же и подписалась.

— У тебя есть сутки, Луиза, — прошептала я сама себе, и мой голос прозвучал в тишине подвала чужим, надтреснутым.

Я подошла к выключателю. Старая люминесцентная лампа под потолком замигала, издавая противный, зудящий звук, похожий на комарный писк, и наконец залила помещение мертвенно-бледным светом. Ряды стеллажей уходили в полумрак. Серые папки, завязанные пыльными тесемками, стояли плотными рядами, словно солдаты в строю, храня в себе скелеты нашего санатория.

Я стащила со стола старую, пожелтевшую газету, расстелила её на стуле и села. Мои старые туфли уже не просто натирали — они вгрызались в кожу, но я даже не подумала их снять. Боль помогала не провалиться в липкий сон.

Инвентаризация лжи. Вот чем я должна была заняться.

Я знала, где искать. Эраст всегда был ленив в мелочах. Он верил в свою неприкосновенность под крылом Суковского и в мою слепую преданность. Он не уничтожал документы — он просто задвигал их подальше, уверенный, что в это бумажное кладбище никто никогда не спустится.

Я подошла к секции «Технический отдел. Отчетность по ГСМ и твердому топливу». Тяжелая папка «Март — Август» неохотно поддалась, обдав меня облаком едкой пыли. Я чихнула, вытирая слезы рукавом блузки, и разложила бумаги на столе под гудящей лампой.

Пальцы быстро покрылись серым налетом. Бумажные края резали кожу — мелкие, злые порезы, которые начинали щипать только спустя минуту. Но я не замечала этого. Я искала «черную дыру», в которую улетели деньги, за которые Вадим Арбатский собирался выставить меня воровкой.

Вот они. Накладные на уголь. Марка «Антрацит», высший сорт.

Я достала из сумки блокнот и начала выписывать цифры. По документам, которые Эраст приносил мне на визирование, в марте пришло пять фур по двадцать тонн. Моя подпись стояла под каждой накладной — аккуратная, доверчивая «закорючка» администратора.

Затем я полезла в другой стеллаж, где хранились журналы регистрации въезда автотранспорта. Эти журналы вела охрана на воротах, и Эраст к ним доступа не имел — Михалыч и его ребята подчинялись напрямую Суковскому.

Я листала серые страницы, водя пальцем по графам.
12 марта. Въезд. Грузовой транспорт. ГРЗ... Водитель...
15 марта...
18 марта...

Моё сердце пропустило удар.
В накладных значились двадцатитонные фуры-длинномеры. А в журнале охраны были зафиксированы старые «Камазы» с прицепами. Я знала эти машины — они принадлежали местному предпринимателю Левченко, дальнему родственнику нашего шеф-повара Клары. И эти «Камазы» физически не могли везти больше десяти тонн, даже если загрузить их с горкой.

Я начала сопоставлять номера машин и даты.
Картина вырисовывалась чудовищная в своей простоте.
По документам — сто тонн «золотого» угля. По факту въезда — пятьдесят. Остальные пятьдесят существовали только на бумаге, а деньги за них аккуратно перечислялись на счета «фирм-пустышек», о которых говорил Арбатский. Разница оседала в карманах Эраста. И, судя по тому, как легко проходили платежи через бухгалтерию, Суковский был не просто в курсе — он держал долю.

— Ну что, Эраст Борисович, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — «Овсянка», значит? «Мебель»?

Я продолжала копать. Час за часом. Моя спина превратилась в одну сплошную ноющую рану, глаза слезились от пыли, а свет лампы казался невыносимо ярким. Я находила подтверждение за подтверждением: фиктивные ремонты насосов, замена труб, которые на самом деле просто красили свежей краской, закупка запчастей по ценам космических кораблей.

Каждый лист был гвоздем в гроб его новой, красивой жизни. Я делала выписки, копировала номера актов, фиксировала нестыковки. Я работала как машина, отсекая все лишние мысли. Нельзя было думать о том, что этот человек спал со мной в одной постели. Нельзя было думать о том, что он отец моего сына. Сейчас он был просто объектом аудита. Проблемой, которую нужно было устранить.

Ближе к трем часам ночи я добралась до самой нижней полки, где стояли коробки с пометкой «Модернизация котельной. Архивы чертежей».

Я вытащила одну из коробок. Она была тяжелой, заваленной какими-то старыми схемами и техническими паспортами. Я начала перебирать их, надеясь найти счета от немецких поставщиков оборудования, которые Вадим упоминал как самые подозрительные.

Среди свернутых в рулоны чертежей я заметила плотный белый конверт. Он был чистым, без надписей, и выглядел здесь, среди пыльного хлама, совершенно чужеродно.

Я вскрыла его.

Внутри не было документов. Там была фотография. Одна-единственная фотография, распечатанная на плотной матовой бумаге.

Я почувствовала, как по затылку пополз ледяной холод.

На снимке был Эраст. Он сидел в каком-то пафосном ресторане — я узнала эти интерьеры, «Гранд-Плаза» в городе. Перед ним стояло ведро с шампанским. На его коленях, обхватив его за шею, сидела Сабина. Она смеялась, откинув голову назад, а Эраст... Эраст смотрел на неё с таким обожанием, с такой жадной, почти животной страстью, которой я не видела в его глазах последние лет пятнадцать. Он целовал её в открытое плечо, и его рука бесстыдно лежала на её бедре.

Но не это было самым страшным.

Я перевернула фотографию. В правом нижнем углу стояла техническая дата, проставленная принтером при печати: «15 сентября».