Развод: Я Больше не Твоя «мебель»

Глава 8

Рассвет просачивался в узкое, зарешеченное окно подвального архива неохотно, словно стесняясь застать меня в этом унизительном положении. Синеватый, холодный свет перемешивался с пыльным желтым сиянием гудящей лампы, создавая на бетонном полу причудливые, грязные тени.

Я всё так же сидела на полу, привалившись спиной к стеллажу с технической документацией. Ноги онемели, превратившись в два чугунных столба, а пальцы, испачканные типографской краской и вековой пылью, мелко дрожали. Фотография, найденная в коробке со схемами котельной, жгла колени даже через ткань юбки.

Пятнадцатое сентября прошлого года.

Весь этот год я жила в декорациях. Я варила ему кофе, гладила его рубашки, переживала, когда он задерживался на работе, а он в это время уже вовсю пробовал на вкус другую жизнь. Жизнь, где не было меня, зато было шампанское в «Гранд-Плазе» и смех двадцатичетырехлетней Сабины.

Больше всего меня убивала не сама измена. А то, как методично он меня стирал. Пока я откладывала каждую копейку в нашу шкатулку, он выстраивал схемы по воровству угля. Пока я радовалась нашему «спокойному счастью», он готовил документы на кредит под залог нашей квартиры. Он не просто ушел. Он заминировал каждый мой шаг назад.

Внезапный звук телефона заставил меня вздрогнуть. В мертвой тишине подвала он прозвучал как выстрел. Я судорожно схватила аппарат, едва не выронив его из ослабевших пальцев.

На экране светилось: «Елисей».

Мой сын. Мой мальчик, ради которого я, кажется, и дышала последние двадцать лет. Горло мгновенно перехватило, а к глазам, уже сухим и воспаленным от пыли, снова подступили слезы.

— Елисей! — выдохнула я, нажав на кнопку приема. — Сынок...

Я была готова выплеснуть ему всё. Рассказать про пустую шкатулку, про поддельные подписи, про этот подвал и про то, как мне страшно. Я ждала, что он сейчас скажет: «Мам, я еду к тебе», и этот кошмар хотя бы на мгновение станет тише.

— Мам, ты что творишь? — вместо приветствия обрушился на меня его голос.

Он был резким, колючим и до боли похожим на голос Эраста, когда тот бывал чем-то недоволен. Облегчение внутри меня сменилось ледяным предчувствием.

— О чем ты, сынок? — я постаралась придать голосу твердость, но он всё равно сорвался.

— Отец звонил. Он в шоке, мама! Он сказал, что ты устроила какой-то дикий скандал, выставила его из дома посреди ночи... И это после всего, что он для нас делал?

Я замерла, глядя на свои грязные ладони. В ушах зашумело.

— Елисей, послушай меня... Он ушел сам. Он забрал все наши деньги. Он ушел к Сабине Суковской, он...

— Ой, только не начинай про свои фантазии! — перебил меня сын с такой интонацией, будто я была капризным ребенком. — Папа сказал, что ты совсем расклеилась на почве климакса. Что ты вечно всем недовольна, пилишь его, а теперь еще и на работе пытаешься его подставить? Мам, он же карьеру делает! Ему Суковский предложил должность зама, это же такие перспективы! И для меня тоже.

— Какие перспективы, Елисей? — прошептала я, чувствуя, как внутри что-то окончательно и безвозвратно обрывается. — Он подставил меня под уголовное дело. Он взял кредит на полтора миллиона под залог нашей квартиры, ты понимаешь? Мы можем остаться на улице!

— Да какой кредит, что ты несешь? — Елисей почти кричал. — Папа сказал, что ты просто хочешь отомстить ему за то, что он наконец-то решил пожить для себя. Ты же всегда была такой... ну, скучной, мам. Вечно эти твои кастрюли, графики, уборки. Он же мужчина, ему нужно движение! Он мне машину обещал купить, нормальную, из салона, как только вступит в должность. А ты сейчас бегаешь по санаторию и трясешь какими-то бумажками, позоришь и его, и меня!

Я закрыла глаза. Каждое его слово было как удар хлыстом.

Скучная. Кастрюли. Позоришь.

Мой сын, которого я водила в кружки, которому я отдавала лучшие куски, за которого я молилась ночами, когда он болел... Он сейчас продавал меня за обещание новой машины. Машины, которую Эраст купит на украденные у меня же деньги.

— Елисей, — я заговорила медленно, чувствуя, как слова превращаются в горькую золу на языке. — Твой отец изменил мне. Он встречается с Сабиной уже год. У меня в руках фотография...

— Да мне плевать на твои фотографии! — выпалил он. — Даже если и встречается, значит, ты ему чего-то не додала. Папа сказал, что ты сама его выгнала, потому что тебе «уют дороже правды». Перестань вести себя как жертва, это мерзко. Подумай о моей репутации в университете. Если ты не прекратишь этот цирк с проверками, я... я просто перестану с тобой общаться. Ты меня поняла? Не мешай ему быть счастливым. Он это заслужил.

В трубке раздались короткие, равнодушные гудки.

Я медленно опустила руку. Телефон выпал из пальцев на бетонный пол, но я этого даже не заметила. Тишина архива навалилась на меня всей своей многотонной тяжестью.

Всё.

Внутри меня больше ничего не горело. Пепелище — вот единственное слово, которое подходило к тому, что осталось на месте моего сердца. Я думала, что самое страшное — это потерять мужа. Оказалось, нет. Самое страшное — это понять, что ты вырастила человека, который готов перешагнуть через тебя ради кожаного салона и блестящего капота.

Эраст украл у меня не только двадцать два года. Он украл у меня материнство. Он методично отравлял разум сына, превращая меня в глазах Елисея в «удобную прислугу», которая вдруг взбунтовалась.

Я посмотрела на фотографию, лежащую на коленях. Сабина смеялась. Эраст сиял. А я сидела в пыльном подвале, раздавленная собственным ребенком.

Сколько я так просидела? Минуту? Вечность?

Тяжелая железная дверь архива скрипнула. Я даже не подняла головы. Пускай. Пусть вызывают полицию, пусть увольняют, пусть делают что хотят. Сил бороться больше не было.

Послышались мерные, уверенные шаги. Это не была тяжелая походка охранника Игоря. Эти шаги были легче, стремительнее, в них чувствовалась иная порода.