Развод: Я Больше не Твоя «мебель»

Глава 9 (Эраст)

от лица Эраста

Солнечный луч, пробившийся сквозь панорамное окно лофта, вонзился мне прямо в левый глаз, как раскаленная игла. Я попытался перевернуться на другой бок, но спина отозвалась такой резкой, тягучей болью, что я невольно зашипел.

Дизайнерский диван от «B&B Italia», за который Сабина выложила стоимость половины моей годовой зарплаты, оказался на редкость пакостной штукой для сна. Красивый, минималистичный, обтянутый какой-то запредельно дорогой рогожкой — и при этом жесткий, как бетонная плита. Моя поясница, привыкшая к ортопедическому матрасу, который Луиза выбирала два месяца, сверяя жесткость зон, сейчас буквально вопила о предательстве.

Я сел, свесив ноги на холодный наливной пол. В голове гудело. Двенадцатилетний виски — это, конечно, статусно, но если глушить его стаканами под разговоры о «великом будущем», на утро он превращается в обычную сивуху, разрывающую черепную коробку.

— Эрик! Ты долго там будешь кряхтеть? — голос Сабины долетел из кухни, и в нем не было ни капли утренней нежности. — Курьер опоздал на пятнадцать минут! Мои бенедикты остыли! Сделай что-нибудь, позвони им, обложи матом, я не собираюсь жевать холодную резину!

Я потер лицо ладонями. Воздух в лофте был спертым, пропитанным ароматом ночных благовоний и запахом заветрившихся суши, коробку из-под которых Сабина вчера бросила прямо у телевизора. В нашей старой квартире Луиза к этому времени уже давно бы всё проветрила, приготовила нормальный завтрак и тихо шуршала бы на кухне, стараясь меня не разбудить.

Но я тут же отогнал эту мысль. Хватит. Луиза — это прошлое. Пыльное, предсказуемое, как программа «Время». А Сабина — это драйв. Это огонь, который требует жертв.

— Сейчас, Сабиночка, сейчас разберусь, — отозвался я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком жалко.

Я поднялся, пошатываясь, и прошел на кухню. Сабина сидела на высоком барном стуле, облаченная в прозрачный шелковый пеньюар, который стоил больше, чем мой первый автомобиль. Она яростно тыкала пальцем в экран смартфона, и её безупречный маникюр хищно клацал по стеклу.

— Папа не берет трубку, — бросила она, даже не взглянув на меня. — Сказал секретарю, что у него «криз». Сливается, старый хрыч. Чует, что москвичи приехали хвосты крутить. Эрик, мы сегодня едем в «Гранд-Ривьеру». Мне нужно новое платье. И туфли. И вообще, мне скучно в этом бетонном мешке.

Я заглянул в открытый пакет из службы доставки. Два яйца-пашот на поджаренном хлебе выглядели довольно грустно. Но Сабина смотрела на них так, будто это были личные оскорбления.

— Поедем, конечно, — я подошел к ней сзади и попытался приобнять за плечи.

Она дернулась, уклоняясь от моих рук.

— От тебя пахнет вчерашним баром, — поморщилась она. — Иди в душ. И почисти зубы дважды. И... деньги возьми. Те, из шкатулки. Папа заблокировал мою карту до конца проверки, сказал — «не надо светить расходами».

Я замер. Деньги из шкатулки.

Это была тяжелая пачка пятитысячных купюр, которую я вчера переложил в свой сейф. Наши с Луизой накопления. Пять лет жизни. Каждый лист в этой пачке — это не купленная мною новая зимняя резина, это старые сапоги Луизы, которые она подклеивала, это отсутствие нормального отпуска. Мы копили на круиз. На «серебряную» мечту.

Вчера, когда я забирал их, мне казалось, что это мой законный трофей. Компенсация за годы скуки. Но сейчас, под холодным взглядом Сабины, пачка показалась мне опасно тонкой. Она тратила деньги так, будто они росли на комнатных фикусах.

— Сабин, может, подождем пару дней? Пока твой отец выйдет из больницы? — осторожно спросил я.

Она медленно повернула голову. Её глаза, подведенные идеальными стрелками, сузились.

— Ты что, Эрик, жадничаешь? — в её голосе прорезался металл. — Ты же говорил, что ты — «мозг» всей технической службы, что ты там наворотил дел на миллионы. Что, шкатулка оказалась дном? Или ты всё еще боишься свою овсянку?

— Никого я не боюсь, — огрызнулся я, уязвленный за живое. — Собирайся. Поедем в твою «Ривьеру».

Спустя час мы уже парковались у сверкающего фасада «Гранд-Ривьеры» — самого дорогого торгового центра в нашей области. Моя «Ауди», на которую я переписал часть выведенных через левые накладные денег, смотрелась здесь органично. Я вышел из машины, поправил воротник поло и на мгновение почувствовал тот самый прилив сил. Я — хозяин жизни. Рядом со мной — молодая красавица. В кармане — пачка наличных.

Но внутри, где-то за солнечным сплетением, ворочался липкий страх.

Суковский не отвечал на звонки. Мой «тесть», который еще неделю назад хлопал меня по плечу и обещал кресло заместителя, внезапно стал недоступен. Это было плохо. Очень плохо. Без его прикрытия я был просто инженером, который слишком много подписывал лишнего.

Сабина летела по бутикам, как тропический ураган. Она не смотрела на ценники. Она просто указывала пальцем: «Это», «Это» и «Вот то, в лимитированном цвете». Продавцы, узнавая дочку Суковского, расплывались в верноподданнических улыбках, но я-то видел, как их глаза оценивающе скользят по мне. Для них я был лишь кошельком на ножках.

В бутике итальянской обуви наступил момент истины. Сабина выбрала босоножки на умопомрачительной шпильке.

— Пятьдесят восемь тысяч, — пропела консультантка, глядя на меня с ожиданием.

Я полез в карман и достал свой кошелек. Это был старый кожаный бумажник, который Луиза подарила мне пять лет назад. Кожа по углам вытерлась, нитка на шве немного разлохматилась. Я никогда не считал его плохим — удобный, привычный, надежный.

Но когда я раскрыл его, чтобы достать пачку пятитысячных, Сабина вдруг издала звук, похожий на сдавленный смешок.

— Боже, Эрик... — она прикрыла рот ладонью, и в её глазах вспыхнуло неприкрытое презрение. — Что это за позорище? Ты где это откопал? На барахолке?

— Это... подарок жены, — буркнул я, чувствуя, как уши заливает краской.

— Выбрось это старье немедленно, — она скривила губы, будто увидела на прилавке дохлую мышь. — Он пахнет нафталином, хозяйственным мылом и твоей прошлой унылой жизнью. Как ты вообще можешь доставать ЭТО в приличном месте? От него веет безнадегой.