Развод: Я Больше не Твоя «мебель»

Глава 12

Кофемашина в углу кабинета издавала утробное, довольное ворчание, наполняя пространство ароматом пережаренных зерен и фальшивой бодрости. Я смотрела на тонкую струйку коричневой жидкости, стекающую в фарфоровую чашку, и чувствовала, как внутри меня медленно, по капле, оседает адреналин, оставляя на своем месте звенящую пустоту.

Свет в кабинете горел ровно и ярко. Электричество вернулось, а вместе с ним вернулся и привычный мир «Лесной Сказки», вот только я в этот мир больше не вписывалась.

Я сидела в глубоком кожаном кресле Вадима, утопая в его необъятности. На моих плечах всё еще лежал его пиджак. Тяжелый, пахнущий им самим — холодным ветром, горьким кофе и какой-то пугающей, почти мужской уверенностью. Эта ткань казалась мне коконом, защищавшим от всего того дерьма, что ждало за дверью.

В голове всплывали слова сына. «Скучная. Кастрюли. Не мешай отцу быть счастливым». Каждое слово Елисея было как гвоздь, забитый в крышку гроба моей прежней жизни. Я думала, что самое больное уже случилось, когда Эраст ушел к Сабине, но предательство собственного ребенка выжгло во мне всё подчистую. Теперь там, под ребрами, было холодно. И этот холод не мог прогнать даже горячий кофе.

Я потянулась к чашке, и рука дрогнула. Черный мазут под ногтями, въевшаяся в кожу пыль архива — я выглядела как городская сумасшедшая. Нужно было хотя бы умыться, найти салфетку.

Я машинально сунула руку во внутренний карман пиджака Вадима, надеясь наткнуться на платок, но пальцы коснулись чего-то жесткого и гладкого. Я вытащила небольшой прямоугольник из плотного черного картона.

«Марк Левицкий. Адвокат по бракоразводным процессам. Москва».

Я замерла, глядя на золотое тиснение. Левицкий. Я слышала это имя — его называли «акулой», он вел разводы олигархов и звезд, превращая их бывших жен в нищих, а мужей — в праведников. Или наоборот. Смотря кто платил.

Я перевернула карточку. На обороте, быстрым, резким почерком Арбатского было написано: «Вариант 3: Полная блокировка активов, оспаривание дарственных, депортация общих счетов».

Дыхание перехватило.

Значит, вот как, Вадим Андреевич? Значит, вы не просто приехали сюда «оптимизировать» наш санаторий. Вы сами находитесь в состоянии войны. Вы точно такой же раненый зверь, как и я, только с более острыми клыками и неограниченным бюджетом на юристов.

Эта визитка сделала его в моих глазах человечнее и в сто крат опаснее. Он не теоретизировал, когда говорил в подвале про «единственного человека в гадюшнике». Он знал этот вкус — вкус пепла во рту, когда тот, кому ты верил, пытается содрать с тебя кожу живьем.

Я аккуратно положила визитку обратно. Теперь между нами была тайна, о которой он еще не знал, что я знаю. И это знание дало мне крохотную порцию сил.

Часы на стене показали половину восьмого. Скоро начнется завтрак. А в десять утра... в десять утра закончится мой ультиматум.

Мне нужно было поесть. Если я сейчас не закину в себя хоть что-то, я просто упаду в обморок прямо на ковер в этом кабинете. Я встала, пиджак Вадима едва не соскользнул с плеч, но я придержала его.

Одна моя туфля, та самая, у которой отвалилась подошва еще в архиве, жалобно скрипнула и окончательно развалилась. Я сбросила обе и осталась босиком. Холодный пол обжег ступни, но это было даже приятно.

Я вышла в коридор. Тишина административного корпуса была обманчивой. Я знала, что за каждой дверью уже вовсю перемывают мне кости. Луиза в пиджаке москвича. Луиза, которая провела ночь в архиве. Луиза, которая потеряла всё.

В столовой уже пахло кашей и дешевым чаем. Горничные, официанты и пара ранних отдыхающих замерли, когда я переступила порог.

Я представляла, как выгляжу со стороны. Босая женщина в мужском дорогом пиджаке, наброшенном поверх грязной, мятой блузки. Лицо в разводах копоти, глаза — две черные дыры.

Инна, моя напарница, как раз выходила из раздаточной с подносом. Увидев меня, она споткнулась, и стакан с соком опасно качнулся. Её рот приоткрылся, а в глазах вспыхнуло такое смесь ужаса и злорадства, что мне захотелось рассмеяться ей в лицо.

— Луиза? — прошептала она, и её голос разнесся по притихшему залу. — Ты... ты что, в ЭТОМ всю ночь?..

Я не ответила. Я прошла к раздаче, чувствуя на себе сотни взглядов. Каждый шорох за спиной казался мне выстрелом.

— Кашу, пожалуйста, — сказала я раздатчице.

Женщина за прилавком, тетя Вера, которая знала меня все семь лет, смотрела на меня с такой неприкрытой жалостью, что я невольно сжала края пиджака Арбатского.

— Лузочка, милая... да как же так-то... — пробормотала она, дрожащей рукой накладывая овсянку.

Я взяла поднос. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Я сделала пару шагов к свободному столу, и в этот момент вилка со звоном соскользнула с подноса, ударившись о кафель. Звук был как удар гонга.

Я замерла, глядя на эту вилку, и вдруг поняла, что не могу нагнуться. Если я сейчас наклонюсь, я просто не встану. Я расплачусь, закричу или просто умру здесь, среди запаха манной каши.

— А ну-ка, разойдись! — Громовой голос разрезал тишину столовой, заставив Инну вздрогнуть, а тетю Веру вытянуться в струнку.

Из дверей кухни, вытирая руки о белоснежный фартук, вышла Клара Левченко. Наш шеф-повар. Женщина, способная одним взглядом заставить замолчать пьяного десантника и одним словом — довести до слез нерадивого поваренка.

Клара была мощной. Не толстой, а именно мощной, как скала. Её рыжая грива была убрана под высокий колпак, а на лице читалось выражение «сейчас кто-то получит».

Она подошла ко мне в три широких шага, игнорируя шепотки за столами.

— Ну и что мы тут устроили? Цирк приехал, а клоуны остались? — Клара отобрала у меня поднос и поставила его на ближайший стол.

Она взяла меня за подбородок, бесцеремонно поворачивая мою голову к свету. Её глаза, цепкие и мудрые, быстро просканировали мои «боевые раны».

— Мазут, пыль, слезы... Воплева, ты когда в последний раз в зеркало смотрелась? — спросила она так громко, что Инна на другом конце зала подавилась своим соком.