Реальность — это иллюзия

Глава 5 «Дядя Виктор»

Он пришел. Стоял под старым дубом, руки в карманах джинсов, лицо в тени. Солнце клонилось к закату, окрашивая все в багровые тона. Марина подошла, чувствуя, как знакомый сдвиг реальности охватывает ее. Воздух загустел. Стволы деревьев за спиной Данила начали плыть, как в дурном сне. Она посмотрела на него. Зеленые. Ее глаза снова стали ярко-зелеными, отражая его собственные.

– Ну? – спросил он. Его голос был ровным, но в глубине зеленых глаз что-то метнулось. Беспокойство? Страх? – Что за секреты, Зануда? Если это опять про химию...

– Дядя Виктор, – выпалила Марина, не дав ему договорить. – Ты знаешь это имя?

Мгновенная перемена. Вся напускная расслабленность Данила испарилась. Его тело напряглось, как тетива. Глаза сузились, стали острыми, хищными. Марина отшатнулась. Хаос. За фасадом контроля бушевал хаос.

– Откуда ты... – он начал, но его слова утонули в реве, внезапно нахлынувшем в ушах Марины. Это был не ветер. Это был голос. Голос дяди Виктора. Грубый, пьяный, полный ненависти.

– Маленькая стукачка! Нашла кого позвать?

Марина вскрикнула, зажав уши. Из-за дуба вышел он. Дядя Виктор. Старше, обрюзгший, но с теми же мёртвыми свинцовыми глазами. В руке он сжимал что-то тяжелое, обернутое в тряпку – монтировку? Трубу?

– Долго искал, стерва, – он плюнул. – Думала, сбежишь? Думала, твои психи пометки защитят? – Его взгляд скользнул по Данилу с презрением. – И этого щенка привела? Хреновый защитник.

Данил не двинулся с места. Но его поза изменилась. Стала низкой, сосредоточенной. Руки, до этого в карманах, были теперь свободны, полусогнуты. Карате. Не показное, а настоящее. Оружие, спрятанное за маской дерзкого школьника.

– Отойди, Марина, – его голос был тихим, но стальным. Его зеленые глаза горели холодным огнем, отражая ее собственные, такие же зеленые в этот миг абсолютного ужаса.

Дядя Виктор зарычал и бросился вперед. Марина увидела размытое движение, свист монтировки. И тут Данил исчез. Вернее, переместился с нечеловеческой скоростью. Резкий удар ребром ладони в предплечье нападающего. Хруст. Вопль боли. Монтировка с лязгом упала на землю. Дядя Виктор схватился за руку, лицо перекошено от боли и ярости. Данил стоял между ним и Мариной, его дыхание ровное, взгляд – лезвие.

– Следующий удар – в горло, – произнес Данил без тени эмоций. – Убирайся. И если подойдешь к ней ближе чем на километр...

– Он не договорил. Угроза висела в воздухе плотнее тумана.

Дядя Виктор выругался, плюнул кровью и, сгорбившись, скрылся в сумерках. Физическая угроза миновала. Но мир вокруг Марины не вернулся в норму. Он распадался. Трещины побежали по земле, по стволам деревьев, по самому воздуху, рассекая его на куски, как разбитое стекло. Она слышала крики – свои детские? Насти? Видела искаженные лица прохожих вдалеке. Голоса смешались в какофонию.

– Марина! – Данил схватил ее за плечи. Его прикосновение было реальным, твердым. – Марина, смотри на меня! Только на меня!

Она подняла голову. Его зеленые глаза были близко. Якорь в бушующем море безумия. В них не было прежней уверенности. Была боль. Была уязвимость. Было понимание. Его демоны. Он знал хаос не понаслышке.

– Он... он настоящий? – прошептала она, глядя на место, где исчез дядя.

– Настоящий, – подтвердил Данил, его голос сорвался. – Но ты... ты здесь. Ты жива. Дыши.

Она смотрела в его глаза, свои – все еще зеленые. И видела в них отражение трещин, бегущих по ее собственному миру. Но теперь это были не просто знаки разрушения. Это была карта. Карта ее боли, ее страха, ее прошлого. Разбитость.

Ей не нужно было собирать осколки в прежнюю, цельную, но лживую картину. Потому что правда была в самой разбитости. В трещинах жила память о дяде Викторе. В искажениях – её израненная психика, пытающаяся защититься. В зеленом цвете глаз при виде Данила – не только страх, но и связь, притяжение, общая тень хаоса.

Она отстранилась. Взглянула на свои дрожащие руки. Потом на Данила. На парк, где сумерки уже сливались с тенями, а трещины на асфальте казались просто трещинами. Пока.

– Я... я разбита, – сказала она тихо, не как признание поражения, а как констатация факта. Как первый шаг.

Данил молча кивнул. В его зеленых глазах не было осуждения. Было усталое понимание.

Марина закрыла глаза. За ее веками танцевали световые пятна и черные трещины. Она больше не пыталась их отогнать. Она впустила их. Принятие. Ее реальность была иллюзией, сотканной из боли и страха. Но она была её реальностью. Хрупкой, разбитой, но единственной. И теперь, зная это, видя трещины, она могла попытаться идти по этому разбитому стеклу, осторожно, не забывая смотреть под ноги. И не бояться зеленого света в глазах, который отражал не только кошмар, но и, возможно, тусклый луч надежды на понимание в этом общем хаосе. Мир не сросся. Он остался разбитым. Но она перестала бояться порезаться. Она приняла свою разбитость. Это была ее правда. Её начало.