Рождество «на деревне»

Свет в проезжающей комнате

В проезжающей комнате на занесенной снегом станции пахло керосином, дегтем и мокрыми шинелями. За окном выла метель, и ночная, убаюкивающая музыка ветра билась в стекла, обещая долгую стоянку. На стене, на специально построенной конторке, лежала «Жалобная книга», полная нелепых записей о слетевших шляпах и «физиогномиях» начальников, подчеркивая общую нескладицу жизни.

У печки, грея свои маленькие руки, сидел отец Христофор Сирийский, настоятель Николаевской церкви. Он улыбался так широко, что улыбка захватывала даже поля цилиндра, и в его вечно смеющихся глазах светилась та самая детская, наивная вера, которую он сохранил, несмотря на годы. Он ехал по делам своего зятя, сопровождая подводы с шерстью, и теперь удивленно глядел на мир Божий, радуясь вынужденной остановке как возможности поговорить с людьми.

На скамье напротив, под надзором скучающего урядника, сидел Денис Григорьев — тощий мужик в пестрой рубахе и латаных портах. Его нечесаные волосы и густые брови закрывали глаза, а вид был жалкий и забитый. Его везли в город за то, что он открутил гайку с рельсов, искренне не понимая, в чем состоит его злоумышление.

Отец Христофор посмотрел на него со страстным чувством сострадания и, вынув из узла заветный пряник в золотистой бумаге, протянул его мужику.

— На-ко, человече, подкрепись, — пробасил он ласково. — Ты не тужи. Ведь на всё воля Божья. Ежели не суждено тебе в остроге пропасть, так и воротишься к своим.

Денис принял угощение, но в глазах его по-прежнему стояло дремучее неведение.
— Батюшка, — всхлипнул он, — ведь за гайку везут! А как без гайки-то? Гвоздик для грузила не годится, а свинец — денег стоит... Мы ведь не всю дорогу разбираем, а с умом, по одной из узла....

Отец Христофор не стал читать ему сухих поучений о железных дорогах. Он вспомнил свою «апостольскую работу» — рыбную ловлю — и ласково погладил Дениса по заскорузлой руке.

— Знаю, знаю, сын мой. И я карасей полавливать люблю, хорошо над водою думать. Но ведь закон, брат, он как Млечный Путь — для всех один светит, хоть и высоко. Ты вот гайку взял, а поезд — он тяжелый, как безобразные рыбачьи сани, может и завалиться...

В этот момент метель на миг утихла. Отец Христофор посмотрел в окно, где сквозь разрыв в тучах проглянули звезды. Ему показалось, что Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом специально для того, чтобы осветить дорогу всем заблудшим.

— Слышишь, Денис? — тихо сказал священник. — Мир освещается звездами, и Бог каждую душу видит. Ты перед Ним не злоумышленник, а просто дитя малое, без понятия живущее. Покайся в сердце своем, и Он всякую слезу отрет.

Денис посмотрел на кроткое лицо отца Христофора, и в его душе впервые шевельнулось нечто похожее на нравственное перерождение. Он больше не чувствовал того кошмара, который гнел его в суде перед суровым следователем. В этой тесной комнате, среди грустных заснеженных окрестностей, произошло маленькое чудо понимания между двумя мирами — духовным и народным.

Вскоре раздался звон колокола — это на станции давали сигнал к отходу поезда. Отец Христофор приосанился, перекрестил Дениса и пошел к выходу, постукивая палочкой, улыбаясь так широко, как умеют только люди с чистой совестью.

— Прощай, брат! — крикнул он, уходя в сизый туман. — Уповай на Господа, Он всех нас любит!

Поезд тронулся, унося священника вдаль, а Денис остался сидеть на скамье. В его руке все еще лежал сладкий пряник, и теперь безвыходность его положения уже не казалась такой беспросветной. Над станцией, в прозрачном и свежем воздухе, сиял обновленный Млечный Путь, обещая, что жизнь будет радостной и светлой, когда люди наконец научатся жалеть и любить друг друга.