"Ржавчина и Споры"

Глава 2. Канцелярия Плесени

Говорят, что память — это библиотека. Ложь. Библиотека — это тихое, пыльное место, где можно закрыть книгу и уйти. Моя память — это мясорубка, которая никогда не выключается.

​Пока наш электромобиль пробирался сквозь пробки Третьего Транспортного Кольца, я все еще чувствовал вкус фарфора на зубах и видел пульсирующую листву, растущую из мертвого глаза генерала. Чтобы удержать эти воспоминания стабильными и не дать им смешаться с текущим моментом, мне приходилось сжимать виски. Мои импланты перегревались. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком громким.

​— Ты слишком громко думаешь, Волков, — сказала Ана, не поворачивая головы. Она смотрела (если это слово применимо к слепой женщине) в окно, на серые громады жилых ульев, окутанных смогом.

​— У меня мигрень, мэм.

​— Это не мигрень. Это цена за то, что ты — единственный надежный жесткий диск в этом городе лжецов. Прими блокатор и доставай карту. Мы подъезжаем к Архиву.

​Имперский Архив Биометрии и Генетического Контроля напоминал гигантский бетонный саркофаг, наполовину вросший в землю. Стены здания были покрыты не штукатуркой, а колониями мха-фильтратора — серо-зеленой субстанцией, которая жадно всасывала городскую копоть. Здание "дышало": мох вздымался и опадал, словно грудная клетка больного великана.

​Внутри пахло хлоркой, дешевым кофе и страхом. Очередь в регистратуру змеилась через весь холл. Люди стояли часами, сжимая в потных руках пробирки с кровью, слюной или чешуйками кожи — единственным способом удостоверить личность в нашем мире.

​— Нам в сектор "Особо Опасных Культур", — скомандовала Ана, игнорируя очередь.

​Мы прошли мимо турникетов. Охранник, огромный детина с модифицированной челюстью (вероятно, для перекусывания проволоки, хотя здесь он просто жевал резинку), преградил нам путь.

​— Гражданочка, талончик. У нас обед через десять минут.

​Ана остановилась. Она слегка потянула носом воздух.

​— Лейтенант Смирнов, — сказала она мягко. — Вы ели на завтрак бутерброд с синтетической ветчиной. У вас легкая форма грибкового дерматита на левой ноге, судя по характерному запаху ферментов. И уровень кортизола у вас зашкаливает, потому что вы украли два блока сигарет со склада вещдоков и боитесь, что начальник смены узнает.

​Охранник замер, перестав жевать. Его глаза округлились.

​— Если вы не откроете этот турникет через три секунды, — продолжила Ана тем же ровным тоном, — я зайду к вашему начальнику и сообщу ему, где именно в вашем шкафчике спрятаны сигареты. Я чувствую запах табака сквозь сталь, лейтенант.

​Турникет щелкнул и открылся.

​— Спасибо, — кивнула Ана. — И полечите ногу. Мазь Вишневского творит чудеса.

​Мы спустились на лифте на минус десятый уровень. Здесь воздух был холодным и влажным, как в погребе. Стены были уставлены не папками, а бесчисленными рядами стеклянных цилиндров, подсвеченных тусклым синим светом. Внутри плавали образцы тканей, законсервированные органы и споры. Это была история Империи, написанная на языке ДНК.

​— Ищи секцию "Агро-эксперименты, 90-е годы", — сказала Ана, снимая перчатки.

​— Почему 90-е? — спросил я, просматривая маркировку рядов. Моя память мгновенно каталогизировала номера: А-401, А-402...

​— Потому что береза, убившая Соколова, имела характерную мутацию коры, которую пытались вывести во время Продовольственного Кризиса, — пояснила она, проводя пальцами по стеклу одного из цилиндров. — Они хотели создать деревья, которые растут за неделю, чтобы обеспечить древесиной строительство Стен. Проект закрыли, потому что деревья начинали... есть садовников.

​— Нашел, — я остановился у стеллажа, покрытого инеем. — Сектор "Зеленстрой-Прим".

​Ана подошла ко мне. Она достала из кармана плаща пробирку с образцом, который мы взяли с тела генерала — кусочек кровавого листа.

​— Открой ячейку 18-Б, — приказала она.

​Я потянул тяжелую ручку. Цилиндр с шипением выдвинулся. Внутри, в желтоватом растворе, плавал скрюченный, уродливый корень, напоминающий человеческую кисть.

​Ана открыла нашу пробирку и поднесла образец листа к корню. Между ними не было контакта, но воздух изменился. Я почувствовал запах озона. Корень в цилиндре дернулся.

​— Резонанс, — прошептала Ана. — Они родственники.

​Она глубоко вдохнула воздух над цилиндром, анализируя микрочастицы, испаряющиеся с поверхности раствора.

​— Этот штамм, — её голос стал жестким. — Он не из государственного хранилища. В нем есть примеси. Элитные удобрения. Добавки для роз.

​— Для роз? — переспросил я.

​— Да. Дорогие, импортные стимуляторы роста, которые используют только в частных оранжереях. Кто-то взял старый, убийственный советский проект и "облагородил" его в своей частной коллекции.

​Она резко захлопнула ячейку.

​— Дима, запоминай имя куратора этого сектора в архивных записях.

​Я взглянул на потускневшую латунную табличку на раме стеллажа. Буквы врезались в мою память, словно выжженные клеймом.

​— Профессор И.В. Мичурин-младший. Статус: уволен в связи с утратой доверия. Текущее место работы... — я сверился с базой данных на моем планшете, подключенном к локальной сети. — Консультант в частном дендрарии "Эдем".

​— "Эдем", — Ана усмехнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Закрытые теплицы для богатых, которые хотят видеть живые цветы, пока остальной мир задыхается от спор. Какая ирония.

​Внезапно свет в архиве мигнул и окрасился в аварийный красный. Завыла сирена. Тяжелые герметичные двери в конце коридора начали медленно закрываться.

​— Кажется, мы задели чей-то нерв, — спокойно сказала Ана, надевая перчатки. — Или кто-то очень не хочет, чтобы мы копались в грядках прошлого.

​— Система блокировки, — констатировал я, чувствуя, как паника начинает колоть затылок. — Нас запрут и пустят газ. Процедура стерилизации архива.

​— Волков, у тебя есть ровно тридцать секунд, чтобы вспомнить схему вентиляции этого здания, которую ты видел на плане эвакуации в холле.