"Ржавчина и Споры"

Глава 3. Теплицы

Вентиляционная шахта Архива выплюнула нас в коллектор ливневой канализации, а оттуда мы выбрались на поверхность, покрытые слоем многолетней пыли и паутины. Ана Петровна была в ярости. Не из-за опасности — попытки убийства были для нее чем-то вроде неизбежных бюрократических издержек, — а из-за того, что ее плащ пропах крысиным пометом.

​— Волков, — сказала она, отряхиваясь с грацией оскорбленной королевы. — Если мы сейчас же не найдем место, где пахнет чем-то, кроме разложения, я начну кусаться. Едем в «Эдем».

​Частный дендрарий «Эдем» представлял собой гигантский геодезический купол из армированного стеклопластика, возвышающийся над серыми хрущевками окраины, как бриллиант в куче золы. Внутри поддерживался климат вечного июля. Входной билет стоил как годовая зарплата шахтера, но мой жетон Имперской Инспекции открывал двери быстрее, чем деньги.

​Когда шлюз закрылся за нами, отсекая гул и смог города, меня ударила волна влажного, удушливо-сладкого воздуха. Здесь пахло жасмином, влажной землей и деньгами.

​— Омерзительно, — прокомментировала Ана, сморщив нос. Повязка на её лице дернулась. — Слишком много феромонов счастья. Они распыляют серотонин через систему орошения.

​Мы шли по аллеям, вымощенным натуральным белым камнем. Вокруг цвели орхидеи размером с голову ребенка. Лианы, аккуратно подстриженные, обвивали мраморные статуи советских атлетов. Всё здесь было слишком ярким, слишком живым, слишком… голодным.

​Нас встретил не сам профессор Мичурин, а его администратор. Женщина с кожей, имеющей легкий зеленоватый оттенок — мода на хлорофилловые инъекции среди богатых.

​— Инспектор, — она улыбнулась, не разжимая зубов. — Профессор сейчас занят селекцией. У нас период цветения хищных росянок, они очень нервные.

​— Я тоже очень нервная, — перебила Ана. Она подошла к кусту роз, который при её приближении втянул шипы внутрь стеблей. — И я чувствую запах того же удобрения, которое превратило генерала Соколова в полено, прямо на вашем халате. Проводите нас. Сейчас же.

​Администратор побледнела (точнее, пожелтела, учитывая её модификации) и повела нас вглубь сада.

​Мы нашли профессора Илью Владимировича Мичурина-младшего в секции «Тропический Рай». Это был тучный мужчина в льняном костюме, который с нежностью кормил сырым мясом гигантский цветок, напоминающий граммофонную трубу.

​— Профессор, — окликнула его Ана.

​Мичурин вздрогнул. Цветок захлопнул лепестки, с чавканьем проглотив кусок говядины.

​— Инспекция? — он вытер руки полотенцем. — У меня все лицензии в порядке. Мои гибриды не покидают периметр.

​— Расскажите это генералу Соколову, — Ана шагнула вперед. — Хотя он вряд ли вас услышит. У него теперь береста вместо барабанных перепонок.

​Мичурин замер. Я увидел, как капля пота скатилась по его виску. Моя память зафиксировала: расширенные зрачки, тремор левой руки, учащенное дыхание (24 вдоха в минуту).

​— Я… я не продавал ему «Березу-4», — прошептал он.

​— Значит, вы признаете, что штамм ваш? — Ана склонила голову набок. — Дима, пиши.

​— Это был подарок! — взвизгнул профессор. — Он потребовал что-то экзотическое для своего японского сада камней. Я дал ему капсулу. Сказал: «Закопать в землю, поливать раз в неделю». Я не знал, что этот идиот решит добавить споры в чай! Кто ест землю?!

​— Жадность, профессор. Жадность заставляет людей жрать всё подряд, — Ана подошла к нему вплотную. — Но есть проблема. В образце, который мы извлекли, был катализатор. Кто-то модифицировал вашу березу так, чтобы она активировалась от человеческого тепла, а не от почвы. Кто имел доступ к вашим запасам?

​Мичурин открыл рот, чтобы ответить, но вдруг замолчал. Его взгляд устремился куда-то за спину Аны.

​Я услышал странный звук. Сухой треск, похожий на звук ломающихся костей, только громче.

​— Ана! — крикнул я.

​— Чувствую, — она резко отшатнулась.

​Стеклянный купол над нами задрожал. Секция «Тропический Рай» начала меняться. Лианы, которые мирно висели под потолком, вдруг натянулись, как струны. Цветы-граммофоны повернулись в нашу сторону.

​— Что вы наделали? — прошептал профессор. — Вы испугали Мать. Она чувствует агрессию.

​— Мать? — переспросил я.

​Пол под ногами вздыбился. Из-под декоративной плитки вырвались толстые, мясистые корни. Один из них обвил ногу профессора и с силой дернул вверх. Мичурин закричал, когда его подбросило в воздух.

​— Защитный механизм! — крикнула Ана. — Волков, это не оранжерея, это единый организм! Весь этот чертов сад — одно существо!

​Сверху, с металлических балок, на нас посыпался дождь из шипов. Я закрыл голову руками, чувствуя, как иглы впиваются в мой прорезиненный плащ.

​— Дима, зажигалку! — скомандовала Ана.

​— Что?! Мы в герметичном куполе, насыщенном кислородом! Мы взорвемся!

​— Лучше сгореть, чем стать компостом! Давай!

​Я выхватил из кармана старую бензиновую зажигалку (подарок отца, который я помнил слишком хорошо) и чиркнул колесиком.

Ана сорвала с пояса флягу со спиртом (которую носила для дезинфекции рук) и плеснула содержимое на ближайший агрессивный куст, который уже тянул к нам свои ветви-щупальца.

​Огонь вспыхнул мгновенно, жадно, яростно.

Растения закричали. Это был не шелест, это был визг выходящего под давлением пара.

​— Бежим! — Ана схватила меня за рукав. Она ориентировалась в хаосе лучше меня. Дым для неё был картой, тепло от огня — компасом.

​Мы бежали к выходу, уворачиваясь от бьющих наотмашь лиан. Сзади слышался вопль профессора Мичурина, который резко оборвался влажным хрустом. Сад не прощал предателей.

​Мы вывалились из шлюза на холодный бетон улицы. Внутри купола бушевало пламя, и система пожаротушения выла сиреной.

​Ана тяжело дышала, прислонившись к стене. Её лицо было перепачкано сажей, повязка съехала.

​— Он мертв, — констатировал я, чувствуя, как адреналин выжигает мои нейронные цепи. — Мы потеряли свидетеля.