"Ржавчина и Споры"

Глава 4. Электричка в никуда

Казанский вокзал пах отчаянием, вареной капустой и угольной пылью. Это был запах бегства. Тысячи людей штурмовали перроны, сжимая в руках баулы и клетки с домашними животными, надеясь уехать хоть куда-нибудь подальше от слухов о "древесной чуме", которые уже поползли по городу быстрее, чем корни генеральской березы.

​Я ненавидел вокзалы. Для мнемоника это ад. Лица, номера билетов, обрывки разговоров, узоры грязи на полу — всё это вливалось в мой мозг нескончаемым потоком, грозя переполнить буфер памяти. Я принял двойную дозу седативных, но мир всё равно оставался слишком резким, слишком детальным.

​— Волков, — Ана держала меня под руку, её хватка была стальной. — Если ты сейчас упадешь в обморок от сенсорной перегрузки, я оставлю тебя здесь. И тебя съедят цыганки, торгующие пирожками с котятами.

​— Я в порядке, мэм, — соврал я, проталкиваясь сквозь толпу. — Просто... слишком много данных.

​— Сосредоточься на мне. Я — единственная константа в этом хаосе. Пахну дорогим мылом и мизантропией. Ориентируйся на этот маяк.

​Мы сели в бронепоезд «Транс-Урал». Это было чудовище из черного металла, покрытое шрамами от когтей лесных тварей. Окна были узкими, как бойницы, и закрыты толстым мутным стеклом. Мы заняли купе в вагоне первого класса, где пахло старой кожей и табачным дымом, въевшимся в обивку еще при Брежневе.

​Поезд дернулся и с тяжелым, утробным стоном пополз прочь от Москвы.

​Как только мы покинули пределы Третьего Защитного Периметра, Ана сняла свой плащ и бросила его на соседнюю полку.

​— Итак, — она достала обгоревший лист накладной. — Завод №404. Ты слышал о таком, Дима?

​Я закрыл глаза, ныряя в архивы памяти.

— Официально его не существует. В реестрах Министерства Промышленности номер 404 пропускается. Но в старых картах гражданской обороны за 1988 год есть пометка: "Объект 'Грибница'". Закрытый город возле Нижнего Тагила. Производство биологического оружия.

​— Биологического оружия, которое теперь продают как удобрение для элитных роз, — хмыкнула Ана. — Какая пошлая конверсия.

​Она повернулась к окну. За мутным стеклом проносился «Серый Пояс». Это была зона отчуждения. Здесь деревья росли не вверх, а вширь, сплетаясь в гигантские узлы. Трава была цвета ржавчины. Иногда в тумане мелькали силуэты — слишком многоногие для оленей, слишком быстрые для медведей.

​— Ана Петровна, — тихо спросил я. — Тот сад... он правда был живым? Разумным?

​— Разум — это слишком человеческое понятие, Дима, — она потерла виски. — Сад реагировал. У него была нервная система, распределенная между корнями. Но кто-то подал сигнал. Кто-то нажал на спусковой крючок.

​Она замолчала, прислушиваясь к стуку колес.

​— Поезд меняет ритм, — сказала она вдруг. — Мы замедляемся. Почему? До станции еще два часа.

​Я выглянул в окно. Туман снаружи стал гуще, он прилипал к стеклу, как мокрая вата.

​— Может, путевые работы? — предположил я.

​— Нет. Я слышу дыхание в вентиляции. Не механическое.

​Дверь нашего купе с грохотом отъехала в сторону. На пороге стоял проводник. Его форма была безукоризненной, но глаза смотрели в разные стороны, а улыбка была слишком широкой, словно кожу натянули на череп сзади.

​— Чайку? — спросил он. Голос звучал так, будто в горле у него перекатывалась галька.

​— Нет, спасибо, — напрягся я.

​— А я бы выпила, — спокойно сказала Ана, не поворачиваясь к нему. — Только без "добавок", если можно. И скажите своим друзьям на крыше поезда, чтобы перестали царапать обшивку. Это раздражает.

​Улыбка проводника дрогнула.

— На крыше никого нет, гражданочка. Там только ветер.

​— Ветер не весит сто двадцать килограммов и не имеет когтей на основе хитина, — отрезала Ана. — Уходите. Вы пахнете не углем, а мицелием.

​Проводник зашипел. Это был нечеловеческий звук. Внезапно его лицо пошло рябью. Кожа на щеке лопнула, и оттуда показалась серая, губчатая ткань гриба.

​— Они знают, что вы едете, — прохрипел он голосом, в котором звучало эхо тысячи других голосов. — Садовник не любит гостей.

​Он бросился на нас.

​Я действовал на рефлексах. Моя память подсказала мне единственный полезный прием рукопашного боя, который я видел в пьяной драке в баре пять лет назад. Я схватил тяжелый металлический подстаканник со стола и с размаху ударил проводника в висок.

​Удар был глухим, влажным. Проводник рухнул, но крови не было. Из раны посыпалась серая пыль — споры.

​— Не дышать! — крикнула Ана. Она мгновенно натянула ворот водолазки на нос.

​Тело проводника на полу начало распадаться. Оно таяло, превращаясь в лужу слизи и плесени прямо на ковровой дорожке. Одежда опала, пустая.

​— Дистанционный контроль, — пробормотала Ана через ткань. — Как в саду. Только носителем был человек.

​Поезд резко затормозил, так что мы полетели на пол. Скрежет металла о металл был оглушительным.

​— Мы приехали, — сказала Ана, поднимаясь. — И, кажется, это не конечная станция. Это ловушка.

​За окном, в густом тумане, проступили очертания завода. Гигантские трубы, похожие на обугленные пальцы, тыкали в низкое небо. Вокруг них вилось зеленоватое свечение.

​Завод №404 встречал нас.

​— Дима, пистолет у тебя? — спросил Ана.

​— Да, табельный Макаров.

​— Отлично. Надеюсь, ты помнишь, как им пользоваться. Потому что, судя по запаху, нас встречает делегация, которая очень давно не ела мяса.

​Мы вышли в тамбур. Дверь вагона была вырвана "с мясом". Снаружи нас ждала тишина, нарушаемая лишь капанием конденсата и далеким, ритмичным гулом, похожим на сердцебиение земли.

​— Добро пожаловать в Урал, Волков, — сказала Ана, шагая в туман. — Здесь даже ржавчина живая.