"Ржавчина и Споры"

Глава 8. Урожай

Я всегда думал, что ад пахнет серой. Я ошибался. Ад пахнет дорогим одеколоном, смешанным с запахом свежескошенной травы.

​Толпа нахлынула на нас. Это не была неуправляемая давка зомби. Это было единое движение, плавное и ужасающее, как движение водорослей в прибое. Люди — или те существа, которыми они становились, — не бежали. Они прорастали в нашу сторону. Их руки удлинялись, пальцы превращались в гибкие лозы, покрытые шипами, которые рвали их собственные дорогие пиджаки.

​— Дима, по коленям! — крикнула Ана, вращаясь на месте, словно радар. — Суставы еще не успели одеревенеть! Это их слабое место!

​Я вытащил пистолет. Он был мокрым, полным песка и морской соли. «Только бы не осечка», — мелькнула мысль. Я нажал на спуск.

Выстрел грохнул, как удар молота.

Пуля попала в ногу банкира в первом ряду. Он не закричал. Он просто рухнул, как спиленное дерево, но даже падая, пытался дотянуться до меня ветвями, растущими из манжет.

​— Они не чувствуют боли! — крикнул я, стреляя снова. — Корн отключил им нервную систему!

​— Зато я чувствую! — прорычала Ана. Она ударила своей тростью женщину в вечернем платье, которая пыталась схватить её за горло. Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Женщина согнулась пополам, выплевывая бутоны роз.

​Мы отступали к мраморной колонне. Нас зажимали в кольцо.

​— Волков, трубы! — Ана указала тростью вверх, в переплетение ветвей гигантского платана, где висела система орошения. — Главная магистраль пожаротушения проходит прямо над головой Корна!

​Я поднял голову. Там, скрытая за листвой и декорациями, шла толстая, ржавая труба, покрашенная в красный цвет. Советская сталь. Надежная.

​Но между нами и Корном было море мутирующей плоти.

​— Я не попаду отсюда! — крикнул я, перезаряжая обойму. — Слишком много веток!

​— Тогда нам нужно подойти ближе.

​В этот момент в моей голове раздался Голос.

Это был не звук. Это была мысль, чужая, скользкая и сладкая, как перезревший персик.

​«Зачем сопротивляться, Дмитрий? Твоя голова болит. Твоя память — это стекло в мозгу. Я могу вынуть его. Я могу дать тебе тишину. Просто опусти оружие. Стань листом в моей кроне».

​Я пошатнулся. Боль в висках, моя вечная спутница, вдруг начала отступать. Обещание забвения было таким заманчивым... Забыть лицо отца. Забыть генерала-березу. Забыть хруст костей профессора Мичурина.

​— Дима! — голос Аны прорезал морок, как скальпель. — Если ты сейчас сдашься, я лично вырежу эпитафию на твоей коре! И она будет с орфографическими ошибками!

​Я тряхнул головой, выгоняя сладкий шепот Садовника.

— Иди к черту, — прошептал я. — Моя память — это всё, что у меня есть.

​Я схватил тяжелый серебряный поднос с перевернутого столика и использовал его как щит, пробиваясь сквозь толпу.

Ана шла за мной, держась за мой пояс. Она подсказывала:

— Справа! Замах веткой! Слева! Плюется кислотой!

​Мы прорубались через этот живой лес. Мой пиджак был порван, кожа горела от царапин, оставленных шипами, но мы приближались к центру.

​Виктор Корн наблюдал за нами с высоты своего слияния с деревом. Он не выглядел обеспокоенным. Он выглядел разочарованным.

​— Вы грубы, — прогремел его голос. — Вы нарушаете гармонию.

​Огромный корень вырвался из пола перед нами, преграждая путь. Он был толщиной с туловище человека и пульсировал, как живая артерия.

​— У меня кончились патроны! — крикнул я, щелкая спусковым крючком впустую.

​— У тебя есть кое-что получше, — Ана сунула руку в карман своего изодранного плаща и достала сигнальный факел. Тот самый, который мы нашли в вертолете, но не использовали. — Магний горит даже под водой. А уж древесину он любит...

​Она дернула шнур. Ослепительно-белое пламя вспыхнуло в её руке, осветив Зимний Сад мертвенным светом. Тепловизоры грибов ослепли. Толпа шарахнулась назад, закрывая лица-цветы руками.

​— Дима, кидай! — Ана протянула мне факел. — Не в Корна! В трубу над ним! Датчики температуры сработают на жар!

​Я перехватил факел. Ручка была раскаленной.

Я размахнулся. Все мои тренировки, все часы в тире, все воспоминания о баллистике слились в одно движение.

​Факел полетел вверх, оставляя дымный шлейф. Он прошел сквозь переплетение ветвей платана, чудом не задев ни одного листа, и ударился прямо в термодатчик, висевший на красной трубе под самым куполом.

​Секунда тишины. Факел застрял в решетке датчика, продолжая яростно шипеть.

​— Это не сработает... — начал Корн, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

​Щелчок.

Потом гул.

Древние насосы, качающие воду прямо из Черного моря, ожили.

​Трубы над головой содрогнулись. Спринклеры, забитые пылью десятилетий, выплюнули пробки ржавчины, и на Зимний Сад обрушился ливень.

​Это была не пресная вода. Это был концентрированный рассол, настоянный на горечи моря.

​Эффект был мгновенным и ужасающим.

Осмотическое давление — безжалостная физика. Соль начала вытягивать влагу из клеток растений.

​Зал наполнился криком. Кричал не один человек. Кричали все. Кричало само пространство.

Люди-деревья падали на колени, сдирая с себя дымящуюся, усыхающую кожу. Их листья чернели и сворачивались в трубочки за секунды.

Зеленый рай превращался в гербарий мертвецов.

​Министр Корн завыл. Его величественная древесная броня начала трескаться. Соленая вода текла по его лицу, попадала в открытые раны коры. Связь с коллективным разумом разрывалась. Боль миллионов умирающих клеток ударила в его единый мозг.

​— Остановите! — визжал он, и его голос дробился, терял силу. — Вы убиваете будущее!

​— Мы просто солим салат, — прокричала Ана сквозь шум воды. Она стояла под ливнем, подняв лицо вверх, и смывала с себя грязь, кровь и споры. — Дыши, Волков! Дыши! Вода связывает пыльцу! Воздух чист!

​Платан, с которым сросся Корн, начал умирать. Ветви, державшие его, ослабли. Огромное тело Министра, отяжелевшее от воды и одеревенения, с треском оторвалось от ствола и рухнуло на мокрый мраморный пол, рассыпаясь на куски гнилой древесины.