"Ржавчина и Споры"

Глава 9. Гербарий

Больничная палата пахла хлоркой, крахмалом и переваренной овсянкой. Это был запах стабильности. Запах мира, в котором люди умирают от старости или скуки, а не от того, что их лимфатическая система решила стать корневой.

Я лежал на койке, глядя в потолок. В моей голове, в отсеке «Краткосрочная память / Травмирующие события», вращалась бесконечная лента последних трех дней. Я видел лицо Корна, распадающееся на мокрые щепки. Я слышал крик сотен людей, когда соль выжигала из них зелень. Я помнил вкус морской воды и крови.

Дверь открылась без стука.

Ана Петровна вошла в палату. На ней был новый, безупречно выглаженный плащ (черный, разумеется) и свежая повязка на глазах. Она несла в руках два бумажных стаканчика.

— Выглядишь отвратительно, Волков, — сказала она вместо приветствия, садясь на единственный стул. — Твоя кожа напоминает пергамент, который забыли на солнце. А уровень серотонина у тебя такой низкий, что им можно замораживать воду.

— Спасибо, мэм, — прохрипел я. Горло все еще болело от соленой воды. — Врачи говорят, что я буду жить. Хотя не уверены, захочу ли.

— Захочешь, — она поставила один стаканчик на тумбочку. — Потому что я принесла тебе то, ради чего стоит жить. Настоящий чай. «Эрл Грей». Контрабанда из британского сектора. Без спор, без добавок, без патриотизма. Просто чай.

Я потянулся к стаканчику дрожащей рукой. Тепло картона обожгло пальцы. Я сделал глоток. Бергамот. Терпкость. Жизнь.

— Что... что случилось с остальными? — спросил я.

— Большинство выжило, — Ана откинулась на спинку стула. — Соль остановила трансформацию, но оставила следы. Половина Совета Министров теперь страдает от хронической экземы и фотофобии. У некоторых остались небольшие веточки вместо мизинцев. В кулуарах это теперь называют «Ялтинским загаром». Очень модно.

— А Корн?

— Официоз гласит, что Министр Экологии героически погиб, ликвидируя утечку экспериментальных химикатов, устроенную террористами, — Ана криво усмехнулась. — Ему поставят памятник. Вероятно, из бронзы. Дерево использовать побоятся.

— Значит, они всё скрыли? — я почувствовал горечь, и это был не бергамот. — Мы спасли их шкуры, а они снова лгут?

— Дима, — Ана вздохнула, и в этом звуке была вся усталость мира. — Империя держится на двух вещах: на Стенах снаружи и на лжи внутри. Если сказать людям правду — что природа хочет нас сожрать, а правительство хотело продать нас ей на удобрения, — начнется паника. А паника — это плохая среда для бизнеса.

Она повернула голову к окну. Там, за стеклом, шел дождь. Обычный, серый, кислотный дождь, смывающий пыль с города.

— Но кое-что изменилось, — продолжила она тише. — Завод №404 сожгли напалмом. Программу «Зеленый Щит» заморозили. И самое главное... Лес затих.

— Затих?

— Я не слышу его ярости, — она коснулась своей повязки. — Раньше он кричал. Теперь он... ждет. Мы выиграли время, Волков. Может быть, год. Может быть, десять лет. Мы просто пропололи грядку. Сорняки всегда возвращаются.

Она встала.

— Собирайся, Дима. Врачи выписывают тебя завтра. У нас новое дело.

— Новое дело? — я чуть не поперхнулся чаем. — Мэм, я только что перестал выплевывать водоросли!

— В Новосибирске-3 эпидемия, — невозмутимо сказала она, направляясь к двери. — У людей вместо зубов начинают расти жемчужины. Местные бандиты похищают их ради кальция. Это мерзко, кроваво и требует деликатного подхода. Твоя память там очень пригодится.

Она остановилась в дверях.

— И, Волков?

— Да, Ана Петровна?

— Спасибо, что не стал деревом. Мне было бы сложно искать нового помощника, который умеет делать такой сносный кофе.

Дверь закрылась.

Я остался один. Я допил чай. Я посмотрел на свою руку. Шрамы от шипов на запястье уже затягивались, превращаясь в тонкие белые линии.

Я закрыл глаза и сделал то, что умел лучше всего. Я упаковал воспоминания о Корне, о березе в генерале, о шепоте Садовника в отдельную папку в своей голове. Я повесил на неё ментальный замок, залил сургучом и убрал на самую дальнюю полку, в темноту подсознания.

Это никуда не денется. Память — это тоже своего рода гербарий. Мы храним в ней сухие цветы наших ужасов, чтобы иногда доставать их и напоминать себе: мы выжили.

Я встал с койки и подошел к окну.

Внизу, сквозь трещину в асфальте больничного двора, пробивался маленький, зеленый росток. Одуванчик.

Обычный, не мутировавший, слабый одуванчик.

Я смотрел на него минуту. Потом улыбнулся.

— Удачи, приятель, — прошептал я. — Постарайся никого не съесть.

Мир был сломан, болен и полон лжи. Но пока в нем был чай и хотя бы один нормальный одуванчик, его стоило спасать.

КОНЕЦ