Сад, что цветёт вопреки всему

Глава 16

Долго побыть в одиночестве мне не дали. Дверь за Эриком ещё не успела толком закрыться, как створка снова подалась вперёд, тихо скрипнув, и на пороге появилась Берта. Завидев меня, она всплеснула руками и тут же заговорила с возмущённой тревогой:

— Ох, миледи… да что же это творится…

Она не плакала и не заламывала рук, а скорее возмущалась от чистого сердца, как человек переживающий и не скрывающий этого. В её руках был таз с тёплой водой и ворох чистых полотенец.

— Ну вот скажите, ну как же так… В такую бурю… в море… — бормотала она, ставя таз рядом. — Сердце у меня чуть не остановилось, как услышала!

Она работала быстро и умело: помогла мне снять мокрое, тяжёлое платье, аккуратно отнесла его в сторону, затем принялась обтирать меня. Движения были деловыми, без суеты и лишней жалости, но бережными.

Тёплое полотенце скользнуло по плечам, и стало немного легче. Тепло возвращало ощущение реальности, вытесняло холод, въевшийся в кожу. Морская соль уходила с каждым её движением, и тело переставало дрожать. Я просто молчала и позволяла ей делать своё дело.

— Надо бы вас в горячую воду, да где ж её взять в такую погоду… — ворчала Берта, одновременно проверяя мои руки. — Ну ничего, сейчас оботру, согрею, платье сухое дам, постель поменяю. А то в такой сырости любой околеет.

В её голосе звучало недовольство обстоятельствами, а не мной. И это странным образом успокаивало.

Она сняла с кровати мокрые простыни, привычно встряхнула одеяло, достала из шкафа сухое бельё. Работала ловко, без лишних движений. Было видно, что делала это не раз. Комната постепенно наполнялась теплом от её присутствия.

Когда всё было закончено, Берта на мгновение замерла, тяжело вздохнула, и по тому, как она сжала полотенце, стало ясно, что её встряхнуло не меньше моего.

— Миледи, — сказала она тише, — я, признаться, напугалась.

И в словах ни осуждения, ни подозрения. Только простая, искренняя забота.

Берта вдруг вздохнула так глубоко, что плечи у неё дрогнули. Полотенце в руках скрутилось тугим жгутом.

— А уж милорд… ох, миледи… — голос её сорвался, в нём смешались страх, облегчение и что-то вроде восхищения. — Никто бы не решился. Ни один моряк!

Она заговорила быстрее, будто слова сами рвались наружу:

— А он — в воду! В самую бездну, в самую тьму! Ни секунды не раздумывая! Да ведь шторм такой, что и опытный рыбак трижды подумает и лодку от причала не оттолкнёт… Немыслимо… — глаза её блеснули, и в них мелькнуло что-то суеверное. — Так нельзя… нельзя…

Она осеклась, словно только сейчас поняла, что сказала лишнее. Быстро покосилась на дверь.

Я нахмурилась, но не успела спросить — Берта торопливо продолжила, словно спешила заглушить собственные слова:

— Не разгневается ли богиня Нерила… — пробормотала она почти шёпотом. — Не любит она, когда люди сами бросаются в её воды. У неё свой порядок…

Имя прозвучало для меня пусто. Я ничего не поняла. Кто такая Нерила? Почему её бояться? И почему Эрик… нарушил этот порядок?

Берта уловила мой взгляд и тут же замолчала, как будто пожалела о сказанном. Закончив, она аккуратно уложила меня в постель, поправила подушку, подтянула одеяло.

— Тс-с… — прошептала она почти на ухо. — Всё худшее позади. Отдыхайте, миледи. Боги милостивы к тем, кого берегут.

Её голос стал мягким, убаюкивающим и напряжение в груди понемногу отпустило.

Я почувствовала, как тяжелеют веки. Несмотря на качку, ветер и слабость, сон накрыл неожиданно быстро, словно мягко утянул в темноту.

Но сна не было. Лишь беспокойная, рваная дремота.

Мне снились близкие и слишком холодные волны. Тёмные переходы, где скользили бесформенные тени. Голоса, которые срывались и превращались в гул ветра. Иногда кто-то звал меня по имени, но звук тут же ломался и растворялся в шуме моря.

Я то всплывала к поверхности, то снова проваливалась в вязкую темноту, не находя покоя ни там, ни там.

Купание в ледяной воде, конечно, не прошло даром. Уже к утру горло саднило, суставы ныли при каждом движении, в теле поселилась ломота, а лоб будто стянули горячей повязкой. Появился кашель, насморк и весь остальной набор простуды, усиленной штормом и пережитым.

Дни тянулись вязко. Я почти всё время спала. Проваливалась в сон без сопротивления и так же резко выныривала в мутный полусон, где корабль качало, голоса путались, а мысли цеплялись друг за друга, как мокрые водоросли.

И каждый раз, приходя в себя, первым, кого я видела, был Эрик. Он был рядом. Всегда.

Иногда у кровати, иногда у окна, иногда просто стоял, прислонившись к стене с книгой или без. Но в каждом его взгляде была та внимательная сосредоточенность, от которой хотелось отвернуться.

Я не знала, искренне ли он переживал или лишь умело это показывал. Различить я больше не могла. И от этого становилось только хуже.

Его присутствие вызывало странную смесь раздражения, неловкости и той самой тошноты, что не проходила ни днём, ни ночью. Я не хотела никого видеть. Не хотела говорить. Не хотела есть.

Я хотела домой. В свою маленькую квартиру. К своей кружке с отколотой ручкой. К хаосу из документов и дедлайнов. К шуму за окном, к городу, к привычной жизни. Я хотела проснуться по-настоящему, а не среди этих качающихся стен, чужих голосов и чужой судьбы.

Но корабль продолжал качаться на волнах, и прежний мир перестал существовать.

Когда в очередной раз я оттолкнула тарелку и отвернулась, он поставил стул у окна, сел и, глядя на меня серьёзно и устало, сказал без злости:

— Давай поговорим. Выскажи всё, что у тебя накопилось. Я люблю тебя и верю, что мы сможем всё решить.

И меня прорвало.