Сад, что цветёт вопреки всему

Глава 17

Это был рубеж. Как будто внутри что-то треснуло. Страх, осторожность, попытки быть разумной — всё рухнуло. Я резко села, так быстро, что в глазах потемнело. Казалось, если сейчас не заговорю, просто задохнусь.

Сначала меня охватила мелкая, злая дрожь, потом горло сжалось, и слова нервно сорвались сами.

— Ты спрашиваешь, что со мной, Эрик?! — голос дрожал так сильно, что это уже было почти криком. — Ты правда хочешь это услышать?! Я слышала, понимаешь? Я слышала, как они говорили про меня в трюме! Что меня хотят продать. Продать! Как… как вещь! Ты вообще понимаешь?! Это не фантазия, не бред, не выдумка! Я слышала женский смех. Надо мной смеялись! И мужской голос сказал, что я пират, а не работорговец! А потом… «Уезжать не хотела». Всё это было! Это… это не сон! И в том трюме я слышала тебя! Ты был там! — я сбилась на судорожный вдох. Лёгкие сжались, стали маленькими, как скомканная бумага. Я вскочила на ноги, даже не чувствуя, как они дрожат

— А потом, — слова начали рваться сквозь слёзы, которые текли так сильно, что попадали в рот, — потом я услышала тебя и здесь. После того как упала в обморок. Ты думал, что я сплю. Что ничего не пойму. А я слышала каждое слово! Каждое! «Она не должна подозревать». «Всё должно пройти мягко, иначе мы потеряем всё». Это ты сказал! Ты! И что значит — потеряем?! Что? Кого?! Я… я вообще человек, Эрик? Или нет?! После всего этого ты правда думаешь, что я могу тебе верить?!

Я уже кричала, не контролируя себя. Голос срывался на плач. Горло жгло, нос заложило так, что я хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Ты говоришь… что я для тебя самое важное… — слова стали резкими, рваными, — но почему всё решается за моей спиной?! Почему тайны? Почему полуслова?! Почему я ничего не должна знать?! Мне не нужна такая защита, если за ней стоит контроль. Мне не нужны твои подарки, если за ними — власть! — я взмахнула руками так отчаянно, что едва не потеряла равновесие. — Я не кукла! Я не вещь! Я че-ло-век! Понимаешь?!

Эрик молчал. Лицо его то бледнело, то наливалось краской. Он пытался открыть рот, но я не оставляла ему ни малейшего шанса. С каждым словом что-то во мне одновременно очищалось и рвалось. Я вытаскивала наружу всё, что давило, копилось, кололо изнутри.

— Мне было так страшно, — я почти не узнала свой голос, он стал высоким, тонким, — но кому до этого вообще есть дело? Я здесь взаперти! Сколько времени я уже на этом корабле, но дальше трюма и этой каюты так и не выходила!

Это было несправедливо. Я знала. Но в тот момент мне было всё равно.

Последние слова я выталкивала сквозь рыдания. Горло сдавило так, будто на него накинули петлю. Я открыла рот, попыталась вдохнуть и вдох сорвался на всхлип. Слёзы лились без остановки, горячими, солёными, обжигающими ручьями. Меня трясло, и я уже ничего не могла с этим поделать.

В какой-то момент Эрик просто сорвался с места. И я… испугалась. Настолько, что тело само отшатнулось, но он оказался быстрее.

Он шагнул ко мне и обнял так, будто боялся, что я рассыплюсь, исчезну, растворюсь, если он хоть на секунду уберёт руки. Обнял, словно укрыл меня собой целиком. Даже макушка не осталась снаружи. Лицо уткнулось ему в грудь, и я слышала, как под рубашкой быстро и тяжело бьётся сердце, будто он только что пробежал полпалубы.

Я пыталась вдохнуть и не могла оттого, что меня буквально выключило этим объятием.

Некоторое время он ничего не говорил. Просто держал и не давал даже пошевелиться. И только когда дыхание у меня стало ровнее, когда рыдания превратились в рваные вздохи, его низкий, глухой голос раздался у самого уха, проходя сквозь грудную клетку и отзываясь во мне:

— Всё, что ты слышала… — пауза была короткой, но ощутимой, как шаг по тонкому льду. — Это вырвано из контекста. Да, я говорил с доктором. Да, звучало плохо. Так, будто ты часть какого-то плана. Теперь я это понимаю. Но, Элен… — он вдохнул, явно собираясь с силами, — это совсем не то, что ты подумала.

Он медленно, как будто боялся причинить боль одним неловким движением отстранился. Наклонился и заглянул мне прямо в глаза. От этого взгляда невозможно было уйти. Там было всё: вина, отчаяние, страх сделать ещё хуже. И что-то беззащитное.

— Ты действительно самое драгоценное, что у меня есть, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Единственное, что я боюсь потерять.

Он сглотнул.

— И если я виноват в том, что напугал тебя, что заставил поверить в обратное… прости. Я не хотел. Никогда.

Его пальцы отчаянно сжали мои руки.

— Я не умею быть мягким, — выдавил он. — Не умею объяснять словами. Но я не враг тебе. Ты это знаешь. Ты знала это. И, может быть, вспомнишь.

Он замолчал, но взгляд не отвёл. И потом, уже гораздо тише, спросил:

— Скажи, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину? Что угодно. Только скажи, как вернуть твоё доверие.

В этот момент всё напряжение, всё бешеное кипение внутри вдруг обмякло. Что-то оборвалось и меня просто сдуло. Как пустой парус, когда ветер внезапно стихает. Голова чуть закружилась. Колени дрогнули.

Я стояла молча, глядя на него, и не могла понять, чего во мне больше: усталости, обиды или того самого чувства, которое я так отчаянно пыталась в себе задушить.

Несколько долгих минут я просто смотрела на него, не мигая. На усталые линии лица, тени под глазами, лёгкую дрожь в уголках губ, которую он тщетно пытался скрыть. И всё это время в голове звучал один вопрос: можно ли рискнуть? Сказать? Открыться? Или снова спрятаться за молчанием и улыбками, которые ничего не значат?

Эрик не торопил. Он стоял напротив, всё так же держа мои руки, и молчал. Но это молчание не было пустым. Оно было внимательным. Мне кажется, что он понимал, что сейчас я стою на краю и решаю, сделать шаг вперёд или отступить.

И всё же я решилась. Глубоко вдохнула, как перед прыжком в очень холодную воду. Выдох вышел рваным.

— Эрик… — голос дрогнул, — мне нужно, чтобы ты сделал только одно.