Сахарная империя. Закон против леди

Глава 7

Сон был рваным, беспокойным. Я то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, и каждый раз одна и та же мысль билась в голове: доказательства. Мне нужны доказательства. Что-то внутри подгоняло, нашёптывало: нужно спешить, время уходит. Флакон лауданума в ящике столика не давал забыть мне об этом.

И где-то между полуночью и рассветом, в те тёмные часы, когда дом затих и только угли потрескивали в камине, я вспомнила.

Лидия всегда была сентиментальна до глупости. Из тех женщин, что хранят засушенные цветы от давно забытых поклонников и перечитывают старые записки при свечах. В детстве она прятала свои «сокровища» в шкатулку с перламутровой розой на крышке: ленточки, записочки, локоны волос. Хвасталась ею, не подпускала никого близко.

Если Колин писал ей, а он наверняка писал, такие мужчины любят красивые жесты, она сохранила всё. Каждое слово. Каждую строчку.

Оставалось только добраться до этих писем.

Весь день я ждала подходящего момента, улыбаясь Лидии, кивая в нужных местах, изображая слабость и благодарность. Внутри всё звенело от нетерпения, но я не позволяла ему прорваться наружу. Ещё не время. Ещё рано.

Мэри принесла обед около пяти часов пополудни. Я услышала её легкие, торопливые шаги в коридоре и успела спрятать молитвослов под подушку. Глупо, конечно. Что подозрительного в том, что больная женщина читает молитвы? Но осторожность уже стала второй натурой.

Дверь открылась, и Мэри вошла, неся поднос, от которого поднимался ароматный пар. Сегодня кухарка расщедрилась, я увидела это сразу.

— Вот, мадам. Миссис Патчетт велела передать, что вам нужно есть больше.

Мэри расставляла тарелки на столике у кровати, и я разглядывала их содержимое. Густой, золотистый, с плавающими кружками жира и кусочками моркови суп их телятины. Запах был божественный: травы, лук, что-то ещё, пряное и согревающее. Холодная говядина, нарезанная тонкими ломтями, с горкой острой горчицы на краю тарелки. Свежий, ещё тёплый хлеб, с хрустящей корочкой, от которой отламывались золотистые крошки. Печёное яблоко на десерт, сморщенное, потемневшее, истекающее мёдом и корицей. Графин с разбавленным вином, его рубиновая жидкость поблёскивала в свете из окна.

— Передай миссис Патчетт мою благодарность, — сказала я, беря ложку.

Суп был горячим, наваристым, с привкусом тимьяна и лаврового листа. Я ела медленно, ложка за ложкой, и впервые за две недели еда не вызывала отвращения. Может, тело, наконец, привыкало. Или я просто слишком устала сопротивляться. Или и эта мысль была странно утешительной, у меня появилась цель, и это меняло всё.

Мэри возилась у камина, подбрасывая поленья. День выдался пасмурный, и в комнате было зябко. Огонь затрещал, разгораясь, и по стенам заплясали тёплые отблески.

— Мэри, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — где сейчас милорд и моя сестра?

Она выпрямилась, отряхивая руки от золы. На её простоватом круглом лице мелькнуло что-то, наверное, настороженность, но тут же исчезло.

— Уехали на прогулку верхом, мадам. Ещё после полудня. Мисс Лидия хотела посмотреть на жеребят у мистера Картрайта — это в пяти милях отсюда, за холмами. Думаю, вернутся не раньше вечера.

Пять миль туда, пять обратно, плюс время на визит, на чай, на светскую беседу. Три часа минимум. Скорее четыре.

— Мэри, — я отложила ложку и посмотрела на неё прямо, — ты ведь убираешься в Синей комнате? Там, где живёт моя сестра?

Она замерла. Я видела, как напряглись её плечи, как она отвела быстро взгляд, почти незаметно.

— Да, мадам. Каждое утро.

— Мне нужна твоя помощь.

Молчание. Мэри стояла у камина, теребя край передника, привычный жест, который я уже хорошо знала. Она ждала, не решаясь ни согласиться, ни отказать.

— У моей сестры есть шкатулка, — продолжила я, тщательно подбирая слова. — Небольшая, из красного дерева, с перламутровой инкрустацией на крышке. Цветок, кажется, роза или лилия, точно не помню. Она стоит на туалетном столике или в верхнем ящике в шкафу.

Я говорила уверенно, словно знала наверняка, хотя на самом деле лишь догадывалась. Память Катрин помнила эту шкатулку. Смутно, обрывочно, как помнят вещи из детства. Лидия хвасталась ею много лет назад: «Смотри, что папенька подарил мне на день рождения! Правда, красивая?» Перламутр блестел в свете свечей, крышка открывалась с мелодичным щелчком, и внутри лежали «сокровища»: ленточки, записочки, засушенные цветы.

Лидия была романтична. Из тех женщин, что хранят каждую мелочь, связанную с любовью, настоящей или воображаемой.

— Да, мадам, — Мэри кивнула, всё ещё не поднимая глаз. — Я видела такую шкатулку. На столике, возле зеркала.

— Принеси её мне.

Молчание стало тяжелее. Я видела, как Мэри переступила с ноги на ногу, как пальцы сжались на ткани передника.

— Мадам, я не знаю, можно ли... Мисс Лидия... если она узнает...

— Лидия не узнает.

Я сказала это твёрдо, уверенно. Голосом хозяйки, которая привыкла, что её слушаются. Голосом, который принадлежал Катрин, но который я уже научилась использовать.

— Лидия взяла мои серьги, — продолжила я, смягчая тон. Теперь в голосе звучала капризная, детская и такая понятная обида. — Жемчужные, с золотыми застёжками. Маменька подарила мне на свадьбу. Лидия попросила примерить ещё в прошлом месяце, сказала, хочет посмотреть, как они будут смотреться с её новым платьем. И так и не вернула. Я несколько раз напоминала, но она всё «забывала». Теперь хочу проверить сама, не лежат ли они в её шкатулке.

Ложь была хрупкой, но правдоподобной. Я знала это из памяти Катрин, Лидия вечно брала чужие вещи «на минуточку» и «забывала» вернуть. Маменькину брошь, отцовский лорнет, любимую шаль старшей сестры. «Ой, прости, я совсем закрутилась! Завтра обязательно отдам!» И не отдавала, пока ей не напоминали по десятому разу.

— Если хотите, я могу спросить у мисс Лидии, когда она вернётся... — начала Мэри.