Сара Фогбрайт в академии иллюзий

Глава 6. Радости и угрозы

Я была как во сне.

В библиотеке густо пахло книжной пылью, а от Кристиана исходил лёгкий, едва уловимый аромат сандалового дерева. Его рука уже была у меня на талии. Его губы...

Он вынул книгу из моих ослабевших рук и крепче притянул меня к себе. Теперь моя грудь касалась его груди. Я осмелилась положить ладони ему на плечи.

Я уже кое-что знала о поцелуях, слышала от Голди, а ещё читала в одном непристойном романе, который Розали прятала под обложкой «Расчётов координат точек входа и выхода». Она думала, никто не догадается, что это не учебник! Я боялась, что не пойму, куда девать язык, и потом, это казалось мне таким гадким...

Но Кристиан будто знал о моих страхах и не спешил. Склонившись надо мной, он касался моих губ так нежно, и я чувствовала, что он улыбается. Отчего он всё улыбался, уж не смеялся ли над моей неопытностью?

Внезапно он отстранился и подал мне книгу.

— Держите, мисс. Кажется, вы искали именно это?

Я растерянно захлопала глазами, а после заметила, что мы уже не одни. Какая-то девушка брела в нашу сторону, задумчиво разглядывая корешки.

— Да, благодарю, — поддержала я игру Кристиана и взяла из его рук томик Кеттелла. — Вы так любезны.

— Советую обратить внимание на «Проблемы методологии, издание третье, дополненное», — посоветовал он, указывая рукой на ближайшую полку, и, бросив быстрый взгляд по сторонам, наклонился ко мне и прошептал: — Они никому не интересны. Здесь можно оставлять записки.

Я пришла в восторг. Как он хорошо придумал!

— Иди, пока никто ничего не заподозрил, — велел Кристиан. — Приходи завтра.

Мне совсем не хотелось идти. Ведь мы даже толком не поговорили! Но ещё меньше мне хотелось скандала, а ведь если нас заметят при компрометирующих обстоятельствах, может выйти всякое.

Я прошла полпути до общежития, не замечая ничего вокруг. Чувства до того распирали меня, что, казалось, я взлечу в небо, как шар — а там лопну. Я целовалась! И не просто с кем-то первым попавшимся, как сделала Голди, а с Кристианом, который так мне нравился!

Но чувствовал ли он ко мне то же самое? Мы говорили так мало, что даже не представились друг другу. Он прочёл моё имя в читательском билете, а я услышала, как к нему обратился приятель. Мы виделись только три раза, обменялись парой слов — и уже целовались. Не подумал ли он, что я легкомысленная?

И всё-таки я была счастлива.

В этот день я то и дело забывалась, уходя в свои мысли, и улыбалась, так что Дита даже спросила, что со мной. Мы как раз сидели в столовой.

— Если тебе по душе овощное рагу, я могу отдать свою порцию, — предложила она. — Впервые вижу, чтобы еда кого-то делала таким счастливым. Тем более, эта еда.

— Ах, да я улыбаюсь вовсе не потому, — ответила я. — Ты не понимаешь...

Я ничего не стала ей объяснять. Мне казалось, Дита начнёт сомневаться, верно ли я поступаю, и тем омрачит мою радость.

И конечно, я не сумела расстаться с Кеттеллом, как собиралась. Не после того, как руки Кристиана касались этого томика! Я даже подумала, что, может быть, оставлю книгу себе навсегда, как память. А что? Скажу, что потеряла...

Я наугад раскрыла страницы и прочла: «Любовь торжествует и властвует тут, и алые розы так пышно цветут». Разве это не знак? Даже Кеттелл, обычно такой унылый, заговорил о любви, и какие то были чудесные строки!

«Ах, розы, прижатые к сердцу, так пышно цветут...»

Весь следующий день я витала в облаках. На каллиграфии вместо «Ripeti avedo, imagina, mossa» я написала «Ristian» и начала уже выводить «К» с завитушками, и лишь тогда опомнилась. Ничего лучшего, кроме как спасти положение уродливой кляксой, я не придумала.

Миссис Спиллер, смуглая и темноволосая, сама похожая на чернильную завитушку с её перетянутой корсетом фигурой, сложной причёской и острым вздёрнутым носом, осталась весьма недовольна. Свой предмет она считала едва ли не самым важным. «Кем бы вы ни стали, — твердила она, — какой бы путь ни выбрали, умение красиво писать вам всегда пригодится! Всегда!»

Мне пришлось задержаться на перерыве, чтобы переделать работу. Дита и Хильди нетерпеливо ждали меня у выхода. Потом мы бежали со всех ног, потому что урок иллюзии сегодня проводился в главном корпусе.

Иллюзию театралам преподавала госпожа Пэтси Нунн, гномка. Уже седая, невысокая и крепкая, она неизменно укладывала волосы широким валиком вокруг головы. Издалека эта причёска напоминала шляпку. Неудивительно, что студентки дали госпоже Нунн прозвище Гриб.

В главном корпусе, в большом зале готовилась постановка, которую хотели показать к зимним праздникам, «Пробуждение дракона». Здесь уже собрались все старшекурсницы — третий, четвёртый и пятый курсы. Их было немного, чуть больше десяти — должно быть, потому, что студентки в основном выходят замуж после второго курса. Нужен и талант, и деньги, и рекомендация опытного мага, чтобы продвинуться дальше первой ступени.

Госпожа Нунн успевала быть повсюду. В уголке её морщинистых, плотно сжатых губ подрагивала незажжённая папироса.

— Кто это нарисовал, а? — воскликнула она, выдёргивая из рук у девушки, сидевшей в первом ряду, эскиз и потрясая им. — Рази ж это дракон? Бестолочи! Одно умеют, и с тем не справились! Чё это, вот чё? Как его двигать?

Обернувшись к сцене, где был подвешен белый задник, госпожа Нунн приложила одну руку ко лбу, а вторую, с зажатым в ней эскизом, вытянула вперёд — и на сцене возник зелёный дракон. Его тело было слишком длинно. Дракон сделал шаг, сломался в пояснице и провис.

Из-за кулис на него глазели двое юношей, раскрыв рты.

Госпожа Нунн развеяла дракона одним щелчком пальцев и вскарабкалась на сцену, придерживая юбки. Папироса перелетела в другой угол рта.

— Чё таращитесь? — напустилась она на юношей. — Вы своё дело сделали? А? Сделали, так и проваливайте, неча на девушек пялиться, знаю вас! Подвесили, а? Крепко?

Она дёрнула задник. Раздался скрип, треск, и белое полотнище упало, накрыв её целиком.