Сбежавшая жена короля севера

1 год и 8 месяцев назад.

1 год и 8 месяцев назад.

Подготовка к свадьбе шла, как метель: везде сразу. Женщины спорили, мужчины молчали и тащили брёвна, мальчишки гоняли собак к реке, а старики сидели ближе к жару, будто хотят прогреть воспоминания. Я шла меж шатров и думала, что никогда ещё стойбище не казалось таким тесным.

— Стой! — Кайла выскочила мне навстречу с охапкой ткани, как будто поймала добычу. — Смотри, что притащила!

За ней — Мира, аккуратная, сосредоточенная, как всегда. Вместо слов просто развязала ремень на свёртке, и снег у наших ног вдруг расцвёл узорами: тёмно-синий сукно с вышивкой по краю, тонкая светлая шерсть, словно освежённый иней, и тяжёлый мех с серебристым переливом.

— Выбирай, королева, — фыркнула Кайла. — Нам надо, чтобы они рты пооткрывали. Вот этот — чтобы он думал о грехе, а не о войне, — она встряхнула мех так, что ворс мягко пошёл волной. — А этот — чтобы все забыли, как дышать, — она показала на сукно с вышивкой, где по краю бежали маленькие белые олени, вплетённые в узор снежинок.

— Или этот, — тихо сказала Мира и провела ладонью по светлой ткани. — Чисто. Просто. Как снег. Для королевы — то, что надо: не кричать, а смотреть.

— Королева не должна «просто смотреть», — отмахнулась Кайла. — Королева должна входить — и всем становится жарко.

Я взяла светлую ткань и прижала к плечу. Она была холодная, как нож у горла, но ладони под ней мгновенно потеплели.

У нас тут с обрядами просто. Браки заключают под серебряной аркой — её ставят в центре стойбища, прямо в снег. Металлические прутья гнут мастера так, чтобы из них получились ветви, и на них вешают колокольчики — маленькие, как зубы ребёнка. Когда ветер идёт с реки, арка звенит, как лёд. Девушку выводят верхом на белом олене, и поводья вручают жениху. Он подводит её к алтарю — невысокой доске на двух рогах — и даёт обещания: тёплый кров, полные котлы, много детей. Слова каждый год одни и те же, но всё равно у женщин дрожат губы, а у мужчин — руки. Когда обряд завершается, мужчина снимает уже свою жену с оленя и увозит из стойбища на коне. Наша зима любит зрелища — и не терпит, когда кто-то возвращается пешком.

— Слышали? — заговорщицки шепнула Кайла. — Мужчины ушли искать белого оленя. Говорят, видели след возле каменного кармана. Если повезёт — сегодня к ночи приведут.

— Туро ушёл с ними, — добавила Мира, и сердце у меня трепыхнулось, как рыба в сетке.

Я сделала вид, что не услышала. Наша игра в молчанку затянулась так сильно, что нарушить ее без драки, казалось невозможным.

— Белый олень сам выбирает невесту, — продолжила Кайла, склонившись ко мне слишком близко. — Если не подойдет — будет бодать, пока не уйдёшь с его спины. Слышала такие истории?

— Слышала, — буркнула я. — И знаешь, что ещё я слышала? Что если ты будешь нести чепуху, я попрошу Игу пришить твоему языку тесьму.

Обе прыснули, и напряжение отступило на шаг.

Мы потащили свёртки в мой шатёр. Там уже было тесно от подарков: шкура медведя, тяжелая, как плохой сон; два меха соболя — гладкие, послушные, как вода; связки сушёной рыбы, аккуратно перевязанные красными нитками; ножи — узкие, как улыбки; котлы; крюки; ложки — кость и дерево; два мотка хорошей шерсти; уздечка с тиснёным ремнём; коробка с иглами; бляхи на пояс — белый металл, холодный, как полночь. Каждый приносил то, что считал важным. Каждый — по возможности. Вещей было так много, что я нашла в этом странное: как будто меня собирались не замуж выдавать, а упаковать в новый мир, чтобы там не было пустых углов.

— Вот это да, — Кайла села на корточки перед медвежьей шкурой и провела по ней ладонью. — Смотри, как переливается… Такое у нас только на праздники мелькает.

— Это Гор, — сказала Мира тихо. — Его люди прислали. Видела клеймо у края? — она подняла угол шкуры: на вывороте было выжжено клеймо — рог и меч. — Значит, гонец уже близко.

Я подумала о то, что совсем скоро стану женой. И еще, что я зла на Туро, который не заговорил со мной даже сегодня. В день, когда мне исполняется восемнадцать.

— Пойдём к Иге, — решительно сказала Мира, забирая у меня светлую ткань. — Надо снимать мерки.

Ига встретила нас тем же запахом сушёной рыбы и тёплой шерсти. Пальцы у неё — тонкие, жёсткие, как сучья. Она смотрела на ткань не глазами, а подушечками пальцев. И если ей не нравилось, как что-то лежит, ткань сама это понимала и ложилась иначе.

— Сначала — тесьма, — заявила Кайла, зная, что может спорить с кем угодно, только не с Игой.

— Сначала — посадка, — отрезала Ига.

Она крутила меня, вертела, обмеряла. Ладонь у неё горячая, слова короткие: «подними», «опусти», «стой», «дыши». Я держалась, как на льду: ровно, не дёргаясь. И всё равно внутри всё было, как каша — горячо и липко.

— Тесьма у тебя? — спросила Ига, когда отметила меловой точкой линию талии.

— У меня, — кивнула Мира и протянула свёрнутую в круг красную ленту.

Ига поднесла тесьму к светлой ткани. Красный вспыхнул жёстко и красиво — будто пламя на снегу.

— Хорошая, — сказала Ига. — Смотри, Эль: Чтобы знали, чьих будешь. И чтобы помнила, чьей была.

— Чтоб не порвалась, — сказала я, повторяя утром сказанное. — Цвет у прочности один. Не понимала я этой странной семейной традиции.