Сбежавшая жена короля севера

Ночная сцена у костра

Вечером стойбище становилось другим. Днём всё здесь было шумом и суетой: собаки, крики женщин, удары топоров, плач малышей. Но с наступлением темноты люди прятались по шатрам, и тишина становилась густой, как кисель. Только костры ещё спорили с ветром, треща и выплёвывая искры.

Я сидела возле огня, поджав ноги, и грызла полоску вяленого мяса, что днём сунул мне Туро, который продолжал молчать. Дым щипал глаза, и в этом щемящем жжении было что-то привычное и даже успокаивающее. Снег светился в темноте, отражая красное пламя, и казалось, будто земля дышит сама.

Туро сидел напротив меня и…молчал. Он всегда молчал, когда резал или чинил оружие. На этот раз у него в руках был старый нож с треснутой костяной рукоятью. Он сосредоточенно точил его о камень, не поднимая глаз.

Я наблюдала за его работой и злилась на него и на себя, что ни один не нарушает тишину. Можно считать, что он сделал первый шаг, когда принёс мне вяленую оленину. Но сделал-то он это молча.

— Ты весь день как ворона, — не выдержала я. — Сидишь, смотришь, крылом машешь.

— Вороны умнее, чем ты думаешь, — отозвался он глухо.

— Может быть. Но они хотя бы не ворчат без конца.

Я хотела рассмешить его, но он поднял голову, и в глазах его было не до смеха. В них горели отблески костра, и это пламя казалось слишком взрослым для мальчишки в двенадцать лет.

— Эль, — сказал он, — я правда не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу.

— Твою? — я вскинула брови. — А что в ней такого страшного? Ты жив, сидишь рядом со мной, НЕ ешь мясо, точишь нож.

— Ты забыла, как меня сюда привели? — он отложил точильный камень и сжал рукоять так крепко, что побелели пальцы. — Я был мальчишкой. Наше стойбище сожгли, меня бросили к вашим, как ненужный свёрток. Я шёл босиком по снегу, пока ноги не почернели. Я помню, как матери здесь смотрели на меня: не как на ребёнка, а как на трофей.

Я замолчала. Я помнила, конечно. Помнила, как он впервые появился у нас — худой, дикий, с глазами, в которых больше не было детства. Но мне тогда казалось, что всё это — обычное дело. У нас так было всегда: сильные брали у слабых. Так устроен мир.

— И ты думаешь, Гор такой же? Думаешь, я буду всего лишь трофеем? — спросила я тише.

Туро кивнул. Я ждала его слов. После нескольких месяцев молчания, я была рада слышать его голос.

— Он хуже. Его сила — это не щит. Это кнут. Он никого не защитит. Он возьмёт, что захочет. Всегда.

Я сжала кулаки, потому что в сердце моём что-то зашевелилось — обида, гнев, несогласие.

— А если он захочет защитить меня? — бросила я. — Что тогда?

Туро рассмеялся коротко и горько.

— Тогда тебе лучше надеяться, что его «защита» не окажется тем же самым, что его власть.

Мы замолчали. Ветер трепал полог шатра за моей спиной, искры сыпались в небо и гасли. Я смотрела на Туро, на его острые черты, на упрямый изгиб губ, и думала: он просто не понимает. Он слишком рано увидел смерть, слишком рано потерял всё. Для него любой сильный мужчина — это враг.

А для меня… для меня сила была красотой. И если эта сила носит имя Гор, то я хотела принадлежать ей.

Я ещё не знала, что Туро прав.

И что однажды его слова о «кнуте» станут моим собственным клеймом. А пока... пока я ждала встречи с будущим мужем.