Сбежавшая жена короля севера

Шёпоты стойбища.

Зима в этом году тянулась дольше обычного. Снег не хрустел под ногами, а словно оседал тяжёлым ковром, пряча тропы и дороги. Но всё равно в воздухе уже витало что-то иное — будто сама земля под льдом готовилась проснуться. Река глухо шумела, пробивая себе путь под коркой льда, ветер становился мягче, и даже небо всё чаще окрашивалось не в серую сталь, а в розовый утренний свет.

Гор со своими людьми расположился севернее нашего стойбища. Так велит закон: супруги не должны быть рядом до совершения обрядов. В нашем же случае, как и во многих таких же, супруги даже не были знакомы до брака.

Я вышла из шатра и на секунду задержала дыхание: вокруг кипела жизнь. Женщины спешили к очагам, переговаривались шёпотом, дети бегали по снежным тропкам, воины громко обсуждали последние вести. Казалось, всё стойбище вздрогнуло, очнулось — словно в ожидании чего-то важного.

Я знала, чего именно.

— Слышала? — прошептала мимо пробежавшая девчонка из соседнего шатра. — Сегодня привезут дары.

Я притворилась равнодушной, но сердце внутри ухнуло. Они говорили обо мне. О моём сватовстве.

Имя Гора звучало теперь в каждом разговоре: шёпотом у очагов, громко — в мужских спорах, с придыханием — в девичьих пересудах. Он стал легендой ещё до того, как вошёл в наш шатёр. Его походы, его победы, его добычи — обо всём этом рассказывали так, будто сам ветер шептал эти истории.

И теперь его имя произносили рядом с моим.

Я чувствовала, как во мне поднимается гордость. Я больше не была просто «дочерью охотника» или «той самой рыжей девчонкой». Я стала кем-то, о ком шепчутся за спинами. Моё имя связывали с именем мужчины, которого боялись и уважали.

— Смотри, — окликнула меня Кайла, указывая на группу женщин. — Они уже готовят ткани для твоих нарядов.

Я улыбнулась, будто это было естественно, хотя внутри всё пело. Да, они готовили меха и ткани для меня. Девушка, становясь женой, должна прийти в шатёр мужа со всем необходимым для жизни. Таков закон.

Но радость тут же омрачилась. Я заметила, что чуть в стороне стоит Туро. Он держал в руках длинный нож и с привычной сосредоточенностью скоблил с кости остатки мяса. Его движения были быстрыми, злыми, и казалось, каждый удар ножа падал не на кость, а на что-то, что он ненавидел.

Я знала, что он слышал все эти разговоры.

— Ты выглядишь слишком довольной, — сказал он, когда я подошла ближе.

— А разве не повод? — я гордо вскинула подбородок. — Сегодня будут дары. Завтра — обряд очищения, а затем… Затем я стану женой Гора.

Он хмыкнул, даже не глядя на меня.

— Ты просто завидуешь, — парировала я, чувствуя, как во мне загорается злость. — Теперь я стану женой сильнейшего мужчины.

Туро резко оторвал нож от кости, и лезвие со звоном ударилось о деревянное полено.

— Ты думаешь, сила купит тебе счастье? Она купит только твои слёзы.

Я хотела ответить, но язык словно прилип к нёбу. Потому что в его глазах не было насмешки — только ярость и боль.

И всё же я не позволила себе дрогнуть.

— Посмотрим, кто будет прав, — бросила я и ушла прочь, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд.

Днём снег пошёл крупнее, тяжёлый, как манная крупа на деревянной дощечке. Небо опустилось низко, будто пыталось согреть нас своей серой ватой, но холод только гуще завернулся в щели между шатрами. Женщины торопливо перетаскивали тёплые котлы, девчонки сновали между рядов, щипцами вытягивая из печей просушенные пластины кожи: из них шили подклад для свадебного плаща. Мужчины стояли группами и спорили: у одних лица были расцветшие, радостные; у других — мрачные, сморщенные, как вываренные шкурки. Их раздражало само слово «сватовство».

Мои родители же сдержанно принимали всё, что было предназначено им. Дары за дочь преподносят её семье в качестве оплаты за «драгоценную дочь», которую они вырастили. В случае, если дочь окажется с «изъяном», её могли вернуть родителям наутро и забрать все дары. Как и в том случае, если она не произведёт на свет первенца в течение трёх лет.

Но по праву долгожителя в нашем стойбище дары принимал старейшина. Он же распределял их. В случае, если невеста будет неугодна, страдали все. Дополнительная ответственность падала на мои плечи.

К вечеру сквозь снег донёсся звон колокольчиков и сухой перестук копыт: пришли. Мы, дети и девушки, высыпали вперёд — кто под предлогом помочь, кто просто с глазами, полными любопытства. У въезда в стойбище показались люди Гора: пятеро в тёмных мехах, обледеневших у самых плеч, на головах — шапки с отворотами, закрывающими уши; на ремнях — короткие клинки и костяные свистки. Они двигались сильно и спокойно, как медведи, которые знают собственный вес и не торопятся. Впереди шёл старший: у него на плече был ремень от саней, а на ремне — связка длинных трофейных хвостов: лиса, соболь, волк.

— По приказу правителя, — сказал старший негромко, — дары его будущей жене.

Слова его распахнули воздух. Я почувствовала, как у меня под кожей перехлестнулся жар. «Его будущей жене». Мои пальцы сами сжались в кулаки — не от страха, от трепета. Женщины заохали — кто восторженно, кто завистливо.

Сани подвели к центральному костру. Снег вокруг смешался с копотью, стал грязно-серым. Люди Гора начали раскладывать подарки: густые, тяжёлые шкуры, тесьму из тиснёной кожи, два ножа с серебряной инкрустацией на рукояти, мешки с крупной солью, сушёную рыбу — тугую, плоскую, как доски. Поверх всего — волчий череп. Его поставили высоко, и в пустых глазницах будто загорелся огонь от пламени. Всем стало тише.