Сбежавшая жена короля севера

1 год и 2 месяцев назад.

Больше не дети.

Прошло полгода с тех пор, как я стала его женой. Полгода, за которые моё сердце успело вырасти в ожидании чуда — и сжаться в сухую, пепельную скорлупу.

Гор приходил в мой шатёр редко. Когда приходил — не задерживался. Его шаги были быстрыми, голос сухим. Он выполнял то, что называли «супружеским долгом», и уходил. Словно ставил метку: это моё. Я ложилась на шкуры одна и засыпала под вой ветра, а он пил у костра с воинами или проводил ночи в шатрах других женщин.

Их было много. Очень много.

Я пыталась не думать, не считать, не замечать. Но разве можно не слышать женский смех за тонкой стенкой шатра, не видеть чужие волосы на его плаще? Я застывала, укутавшись в меха, и ждала. Ждала его шагов. Ждала, что однажды он придёт не ради тела, а ради меня. Но чем дольше ждала, тем яснее понимала: этого не будет.

Я все чаще злилась.

Сначала были взгляды. Скользящие, быстрые, которые будто случайно цеплялись за меня, как воробьи за крошку. Потом — полувздохи, полусмешки: у очага, у реки, у вешал для шкур. Смех каждый раз обрывался, когда я поворачивала голову, но след от него оставался в воздухе, как холодный след от пальца на стекле.

— Видела, — шептала соседка Сив другой девушке, — вчера он опять сидел у костра до рассвета… а она — одна.

— Так у сильных всегда много дел, — отвечала та, пряча улыбку в воротник. — Женщинам полезно спать в тишине. Слышишь собственные мысли.

— Только не свои, — добавляла третья. — Слышишь, как ветер насмехается.

Я делала вид, что не слышу. Но слова липли. Я пыталась держаться прямо. Училась улыбаться, когда нужно; кивать там, где положено; не поднимать взгляд, если он тяжелее неба. Но день за днём мой шатёр наполнялся не теплом, а тишиной. Тишина разрасталась, как иней, — с углов, с линий швов, с краёв шкур. Ночью я слышала, как он смеётся где-то у огня, и как девушки хихикают в ответ. Утром видела, как он проходит мимо — чистый, выспавшийся, чужой.

Однажды я поймала себя на странной мысли: если бы он пришёл и просто молча сел рядом — я бы не заплакала. Но он не пришёл. И я заплакала. Без звука, стиснув зубы, чтобы не услышала даже сама себя.

Насмешки стойбища становились смелее — как дети, которые проверяют границы. Воины перебрасывались короткими репликами при мне, будто охотничьими стрелами:

— Если жена — мех, то этот мех, пожалуй, слишком мягок.

— Мягкий мех теплее, — отвечал другой. — Для дороги — самое то.

— Для дороги, — подтягивал третий, — но не для дома.

Женщины тоже находили слова:

— Тебе бы рожать уже, — говорила одна, словно давая совет. — Дети соединяют.

— А если не соединяют, — добавляла другая, — то хотя бы занимают руки.

— Она, может, и рада, — подводила итог третья. — Только чей ребёнок — вопрос. Коли муж к ней не ходок, то и детей не будет.

На это я остановилась, посмотрела прямо, без улыбки:

— Ваш язык — как нож тупой. Режет долго, но всё равно режет.

Они замолчали, но не потому что стыдно, — потому что им было неожиданно, что вещь разговаривает. Я почувствовала это как пощёчину, которую дала сама себе. И поняла, что больше так не могу.

Я дождалась утра, когда ветер был тих, а его люди расходились по делам. Гор стоял у центрального костра, отдавал короткие приказы. Вокруг — воины, старейшины, мальчишки, которые мечтали вырасти побыстрее, чтобы стоять так же, как он: расслабленно и страшно. Я подошла.

— Мне нужно говорить, — сказала я. В голосе не было дрожи. — С тобой.

Он перевёл на меня взгляд, медленно. В тишине даже снег скрипнул.

— С женой? — уточнил он, будто проверял слово. — Говори.

– Пойдем в шатер и…

– Говори здесь и сейчас.

Сделав глубокий вдох, осмотрелась и начала тихо, чтобы не повлиять на репутацию Гора.

— Я твоя жена, — начала я. — У жены есть права. Право на дом, на безопасность, на уважение.

Краем глаза я увидела, как один из стариков отвёл взгляд, а юнец с белёсыми ресницами вытаращил глаза, будто услышал ругательство. Гор приподнял бровь.

— Продолжай.

— Я не вещь, которую кладут куда удобно и берут, когда удобно, — сказала я. — Не трофей на стене. Я живу в твоём шатре, ношу твою накидку и имею право на… — я запнулась, — на тебя. Не иногда. Не «между делом». Всегда.

Кто-то кашлянул. Кто-то усмехнулся. Гор не улыбнулся. Он опустил голову, будто прислушиваясь к чему-то у себя внутри, потом коротко рассмеялся — без веселья.

— Право, — повторил он. — Слово красивое. Выбираешь их ловко.

— Я выбираю полноценную жизнь, — сказала я тихо. — И не хочу жить с пустотой.

— Пустота, — он вскинул взгляд, — это то, что у людей в голове, когда они думают, будто им что-то должны. Никто никому не должен. Ты соглашаешься — или тебя заставляют. Ты жива — потому что я так решил. Это большее из всех прав.

— Ты не бог, — выдохнула я, оскорбившись на то, что он якобы приложил руку к моему существованию.Вот только я поняла его не правильно.