Шишли-мышли

Мама

– Ну, пока, – сказала Оля и дежурно прикоснулась губами к морщинистой щеке. Почему-то в аэропорту было особенно заметно, как мать постарела. Возможно, потому, что Оля наблюдала за ней словно со стороны, чужими глазами.

– Павлик, родненький... – мать всхлипнула, расцеловывая внука в обе щёки. – Не забывай бабушку, хорошо? Прилетайте следующим летом ко мне.

– Мама! – Оля с трудом сдержала раздражение, смешанное со смутной тревогой по поводу предстоящего полёта; она всегда дико боялась летать. – Сколько раз тебе повторять, что он не Павлик, а Пол! У него американское гражданство и имя тоже американское. Не надо тут этих сюси-пуси, Павликов и Пашечек, o`key?

Мать снова подавленно замолчала. Мальчик помахал ей рукой:

– Пока, ба! Не плачь, мы ещё приедем!

– Нам пора, check-in time. Ты можешь ехать домой, – кивнула Оля матери. – И не устраивай сцен, ради бога! Люди кругом.

"К счастью, этот ужасный месяц позади, – думала Оля, стоя с сыном в очереди на регистрацию. – Больше я сюда ни ногой! Хватит, прокатилась. Никаких нервов не хватит. Нью-Йорк – мой единственный дом, и точка!"

Она прилетела в гости к матери впервые за семь лет, чтобы показать внука, которого та не видела ни разу в жизни. Сама мать в Штаты приехать не могла, ей упорно отказывали в визе. Одинокая пожилая женщина, в России её ничто не держит, а ну как решит нелегально остаться в благословенной богом Америке? В конце концов не выдержал даже Олин муж. "Я всё понимаю, детка, вы с ней давно чужие люди, но ведь нехорошо – она твоя мама, ей хочется понянчиться с Полом... Сделай ей приятное!" И она сдалась.

Все четыре недели на родине Оля только и делала, что злилась. Она осознала, что совершенно отвыкла от этой страны и ЭТОГО народа. "Бедные люди, они даже не понимают, как убого живут! – думала Оля. – Слаще морковки ничего не ели!" Полу, кажется, нравилось в России, он с удовольствием знакомился с соседскими мальчишками, ездил с бабушкой на дачу, где купался в озере, рыбачил и собирал клубнику. Однако Оля наотрез отказалась встречаться с бывшими друзьями. Они априори казались ей скучными и совершенно чужими. Мать тоже была чужой, смешной и жалкой, все эти кудахтанья: "Творожок, Павлуша? С вареньем или сметанкой?" – только бесили и вызывали желание заткнуть уши. Оля то и дело одёргивала мать, чтобы та не сюсюкала. Это было невыносимо...

– Олюшка, иди сюда, наша очередь, – подозвала женщина девочку лет пяти, резво бегающую между тележками с багажом пассажиров. Оля вздрогнула от этого обращения, как будто её толкнули. "Олюшка"! Именно так, с ударением на второй слог – на "ю" – звала её в детстве мама.

"Олюшка, просыпайся... С Новым годом! Посмотри-ка, что оставил тебе под ёлочкой Дед Мороз?"

Воспоминания из-за случайно услышанного имени хлынули потоком. Они проносились перед глазами, словно Оля перелистывала альбом со старыми фотографиями, на которых были запечатлены подзабытые, но такие важные и трогательные мгновения её жизни.

Вот мама в ночи шьёт ей костюм Красной Шапочки на утренник в саду – и Оля оказывается там самая красивая!..

Мама целует и обнимает её, поздравляя с первой пятёркой...

А теперь у Оли ангина, она не ходит в школу, и мама днями и ночами сидит у её постели и читает вслух "Питера Пэна"...

И вот ещё: "Олюшка, познакомься, это дядя Витя..." Олины щёки обожгло; она вспомнила, какой скандал устроила тогда матери: "Прогони этого дядю Витю! Пусть он больше никогда не приходит! Нам никто не нужен, мамочка, нам с тобой хорошо только вдвоём!"

А ведь мама так и не вышла больше замуж, хотя ей предлагали не раз. Женщина она была интересная, стройная и ухоженная... Это сейчас её не узнать. Вернее, не сейчас, а с тех самых пор, как Оля уехала в США учиться, да в итоге так и осталась там навсегда, выйдя замуж за американца. Она даже ни разу не подумала о том, что бросила мать одну-одинёшеньку – при чём тут это, когда Оле нужно было устраивать свою судьбу? В конце концов, мать уже старая, ей уже пятьдесят пять, а у Оли всё впереди... Боже мой, как стыдно, но именно так Оля и рассуждала тогда.

***

Она прорыдала весь полёт до Нью-Йорка. Пол испуганно тормошил её, заглядывал в глаза: "Мамочка, что случилось, тебе плохо?" Стюардессы приносили валерьянку и какое-то другое успокоительное. У Оли была самая настоящая истерика.

– Мамуленька, прости меня... – повторяла она сквозь рыдания, кусая салфетку, которой тщетно пыталась утереть слёзы. – Дорогая, любимая, родная моя, прости...

Когда самолёт уже шёл на посадку, она взяла себя в руки и приняла решение. "Скажу Кевину, что нужно забрать маму к себе. Пусть живёт с нами. В конце концов, она моя мать, у неё больше никого нет, кроме меня и Пола. Хочет Кевин или нет, а придётся ему зашевелиться и быстренько уладить все формальности. Я всё сделаю для того, чтобы мама вскоре оказалась в Нью-Йорке!" Оля уже предвкушала, как сразу по прилёту наберёт мамин номер и сообщит ей эту грандиозную новость...

***

– Привет, дорогая! – сказал Кевин, целуя жену и подхватывая радостно визжавшего Пола на руки. – Хей, супермен! Как ты вырос! Ну, как вам поездка в Россию?

Оля, счастливая от того, что многочасовой полёт и дурацкий отпуск остались в прошлом, снисходительно улыбнулась.