Сирены. Свадьба, которой не было

Эпилог

Я всегда говорила, что привыкнуть можно ко всему. Рассказывала своим ученикам про людей, выживающих в чудовищных условиях как о примерах того, что человек может адаптироваться к любым обстоятельствам.

Но в глубине души я всегда считала, что если бы сама оказалась в невыносимых условиях — то сражалась бы до последнего, чтобы вернуть свой комфорт. Однако я действительно привыкла к своей новой реальности. И даже стала находить маленькие радости в жизни, которая по сути мне не принадлежала.

Лорд Микаэль действительно оказался тем еще пронырой. Пока я в полубреду валялась на скамейке школьного двора, они с Кириллом обо всем договорились. Ушлый папенька вручил Кириллу поддельные паспорта и дипломы для нас обоих. Я стала Ивановой Анастасией, окончившей местный педагогический институт, Кирилл получил диплом инженера и фамилию Петров. Думаю, Микаэль торопился, поэтому не успел придумать нам более оригинальные фамилии.

А еще бывший правитель Мэрджанга не додумался сделать нас мужем и женой. Не то чтобы это было большой проблемой, но в школе, куда я устроилась на работу, коллеги смотрели на меня косо. Сожительствовать с мужчиной без заключения официального брака в 1975 году было не принято. Зато на фоне других учительниц я смотрелась почти красоткой — сказывался опыт в нанесении макияжа. Ко мне вернулась моя прежняя внешность, но женская красота в моем коллективе никого не интересовала и никто не старался меня перещеголять. Кажется, к моему увлечению косметикой относились даже немного насмешливо.

Жили мы с Кириллом в скромной однушке, якобы полученной от завода, на котором он работал. Понятия не имею, как Микаэль это устроил, но, как он и говорил, в заточении у него было полно времени, чтобы продумать действительно все.

Целый год, до мая 1976, я прожила словно в тягучем, не желающем заканчиваться, сне. Просыпалась и ложилась спать в одно и то же время. Завтракала, обедала и ужинала, не различая вкуса еды. Учила детей, с гордостью носивших значки октябрят на груди. Кстати, именно дети стали одной из моих маленьких радостей — казалось, они искренне тянулись к знаниям. Как педагогу мне это было приятно, потому что их сверстники в девяностых, увы, к учебе относились куда менее ответственно. За что я их не винила, думая, что это нелегко — расти на сломе эпох.

Я привыкла к чистоте и порядку на улицах. К работающим телефонам-автоматам. К автоматам с газировкой и к вкуснейшему пломбиру за девятнадцать копеек. К скромно одетым людям.

Поначалу я выискивала глазами ученицу второго «А», Анастасию Хаврошечкину. С одной стороны, мне было не по себе от мысли, что я смогу познакомиться с собой маленькой. Но мне все равно хотелось увидеть эту девочку.

Я точно знала, что восьмилетняя Стася должна ходить в эту школу, потому что сама училась в ней с первого по десятый класс. Но такой ученицы у нас не было.

Расспрашивать других учителей я не решилась. Пойти к дому, где я выросла, и хотя бы одним глазком посмотреть на маленькую себя - очень хотелось, но я отлично помнила угрозы Микаэля о психиатрической больнице. Весь его вид тогда говорил о том, что он не шутил.

Как-то я завела разговор на эту тему с Кириллом. И он оказался куда более осведомленным, чем я — видимо, они с Микаэлем успели обсудить многое в день нашего возвращения из Мэрджанга.

Кирилл сказал, что Микаэль не сомневался, что убедит Веру, мою мать, немедленно перевести дочь в другую школу. Мой родной отец был уверен, что найдет правильные аргументы. Что ж, видимо, ему это удалось.

Ах да! Еще Кирилл признался, что стащил сапоги-скороходы из дома в Мэрджанге, где был заточен Микаэль. Неспроста его вид тогда показался мне странным! Правда, со слов Кирилла, от магической обуви в нашем мире действительно не было никакого проку. Он убедился в этом, когда вместе с сапогами съездил за город в надежде, что сможет преодолеть пару сотен километров буквально за одну секунду. А в итоге битый час месил жуткими сапожищами сельскую грязь и добился только того, что совершенно выбился из сил.

Я полюбила подолгу лежать в ванной, меняя температуру воды. То моя ванна была наполнена почти кипятком, то холодной, то умеренно теплой водой. Кирилл удивлялся переменам в моих привычках - когда мы жили в 1995, я обычно по-быстрому ополаскивалась в душе, вечно куда-то опаздывая. Я только плечами пожимала. Не могла же я признаться, что проверяю, не отрастет ли у меня хвост в зависимости от температуры воды и наполненности ванной! Эксперименты под дождем тоже были. Я бегала под ледяными осенними ливнями и подолгу гуляла под летними теплыми дождями. Ничего. Моя хвостатость осталась в Мэрджанге.

… Однажды, когда у меня закончились уроки, я пошла к тому самому колодцу в заброшенном парке. Правда, в этом мире парк не забрасывали — дорожки регулярно подметались, скамейки красились, на клумбах цвели яркие цветы. Фонтана не было, зато вместо него стоял еще один памятник Ленину.

Не скажу, что у меня имелся конкретный план — я шла к колодцу, ведомая тоской по Мэрджангу. И — еще больше — тоской по Эндрю, по нашей то ли не случившейся, то ли утраченной любви.

Увы, колодца в этом мире не было. Только земля, покрытая ровной, даже не примятой травой.

Должна признать, сеньор Микаэль, вы действительно продумали все!

Я стала безразличной ко всему, и однажды просто поддалась на уговоры Кирилла, который увивался вокруг меня с самого первого нашего дня в 1975. Мы перестали жить как брат и сестра и стали жить как муж и жена. Никаких эмоций по этому поводу я не испытывала. Мне просто хотелось чуточку тепла в этом чужом для меня мире.

Может, я бы так и прожила в полузамороженном состоянии до конца своих дней. Но все переменилось после ночи, когда мне впервые, с тех пор как я покинула Мэрджанг, приснился сон. Мне снилась Варвара. Вид у нее был встревоженный.

- Немедленно просыпайся и спускайся к почтовым ящикам! - сказала Варвара и растворилась в серебристой дымке.

Я проснулась так резко, как будто кто-то толкнул меня в бок. Рядом на кровати тихо похрапывал Кирилл.