Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Часть 2 - Глава 1

Часть 2

ШАРИК-СО-СТРЕЛКОЙ

1

Фёдор плавно поднимался из глубины тёплого сна. Пробуждение оказалось ласковым и, ещё не до конца проснувшись, он понял, что тревога ушла. Печь, протопленная вчера утром, до сих пор приятно грела, а здесь, на лежанке, было даже слегка душно. Фёдор полежал немного, уткнувшись в подушку и не открывая глаз. Сколько, интересно, времени, поди, вечер уже?

За окошком повисли синие весенние сумерки, но в горнице было светло — похоже, горела лучина или свечка. Фёдор украдкой выглянул из-за трубы. На столе попыхивал самовар, рядом стояла толстая свеча, плошка с мёдом, свежий каравай хлеба. Дед Телемоныч сидел за столом, держал на растопыренных пальцах блюдце с горячим чаем и поверх него смотрел на Фёдора:

— Спускайтесь, высочество, на грешную землю, разделите со стариком вечернюю трапезу.

За неполный год, который Фёдор прожил с дедом, он уже привык, что Телемоныч разговаривает с ним куда больше и чуть иначе, чем с остальными. Фёдор улыбнулся, свесил ноги и, нащупав приставную лесенку, спустился вниз.

Старик вернулся. Это было хорошо — за три дня его отсутствия Фёдор успел соскучиться и уже начал переживать. А кроме того…

Мальчишка, потягиваясь, прошлёпал к столу и почувствовал аппетитно-дурманящий и смутно знакомый запах из устья печи. Аж слюнки потекли. Телемоныч допил чай и пригладил бороду. Напустил строгости, насупил брови и озорно сверкнул из-под них глазами:

— Непостижимы замыслы Божьи и неисповедимы пути Его! — старик чуть улыбнулся. — В том числе и грибы-лисички в конце весны!

Он повёл головой в сторону печки:

— Извольте отпробовать, должно быть, готовы.

Оказалась, что печь только что протоплена, а на поду в большой чугунной сковороде под массивной крышкой томились свежие лисички, запечённые в сметане, присыпанные прошлогодним сушёным укропом и ещё чем-то.

Фёдор вооружился ложкой, вытянул сковороду на шесток[1] и, утопая в невероятных запахах, принялся накладывать грибы в глубокую глиняную плошку. Затем устроился за столом напротив Телемоныча, тихонько вздохнул и выжидательно замер, глядя на старика.

Телемоныч отрезал кусок хлеба, протянул Фёдору, встретившись с мальчишкой глазами, на мгновенье замер:

— Поешь сначала, — старик улыбнулся. — Опосля будем разговоры говорить!

Внутри Фёдора мгновенно взвилась звонкая струна:

— Дедушка!!! Ты что-то нашёл?!

— Похоже, нашёл. Только проверить ещё не мешает…

— Де-да!

— След, Фёдор. Верный след…

— Ура-а-а!!!

Фёдор вылетел из-за стола и, приплясывая, пустился по горнице. Сделав круг, наткнулся взглядом на святой образ в углу, перекрестился, что-то нашёптывая, чуть постоял. С размаху плюхнулся обратно на лавку:

— Фу. Деда, ну что там?..

Начиная с конца прошлого лета и всю осень, почти до «белых мух», Телемоныч каждую неделю куда-то исчезал. Варил Фёдору чугун щей, брал свой посох, краюху хлеба и уходил на день, а то и на два. Где пропадал — не рассказывал, только возвращался словно недовольный чем-то. Вечерами подолгу задумчиво бродил взад-вперёд по горнице и бормотал себе под нос какую-то тарабарщину. Фёдора всё это слегка тревожило, но спросить старика он стеснялся, мало ли у того своих дел и забот. Лишь однажды, уже осенью, после очередной такой вылазки помогая старику стянуть насквозь промокший кафтан, не выдержал:

— Деда, и чего тебя носит невесть куда, да ещё в такую падарь[2]?

Старик встряхнул кафтан, замер, держа его в руках, пристально посмотрел на Фёдора.

С тех чёрных летних дней о пропавших родных с Фёдором никто не заговаривал. Берегли мальчишку, чего душу бередить. Да и чертовщина какая-то. А про Телемоныча решили, что всё-таки слукавил старик — из жалости. И Фёдор молчал, лишь плакал иногда, забившись в укромный угол, да поселилась в его глазах мглистая тень.

— Ищу я, Фёдор. Ищу и хочу понять… Ладно, неси сухую рубаху, потолкуем…

Но сначала они поели, напились горячего молока и забрались на печь. Обычно Телемоныч спал на своей кровати, но сегодня нужно было отогреть прозябшие кости, да и места на лежанке вполне хватало. Затушив свет, они лежали на широком печном хребте: в глубоком горле трубы — вьюшке — порывами гудел осенний «полуночь»[3], хлёсткие вицы дождя секли окна.

— Я ведь, Федюшка, так и не смог ответить… понять не могу, куда твои родные подевались. Это ж не комара ветром сдуло — раз и нет. Хотя иногда и комарик, пискнув, может дождь накликать. Бывает, что и малая песчинка грохотом по небу прокатится… И всё оставляет след — ибо всё в мире между собой увязано, ничего случайно не происходит. И тут что-то должно остаться: путик какой или слабый намёк. Но пока одни догадки у меня…

Новый порыв ветра особенно громко загудел в трубе, и Фёдор представил, как неуютно и холодно было старику в лесу, не то что здесь, на тёплой печке. Волна благодарности качнулась у Фёдора в груди, он подтянул своё одеяло повыше к подбородку и шумно засопел.

А старик продолжил:

— Есть в Бугролесье места чудные: лето только в начале, а там глянь — уже ягодки позрели. А то напротив — листья зелёные и слякоть посреди зимы. Я травки редкие в таких местах беру. Иногда и зверьё нездешнее встречал. Народ наш таких мест, знамо, побаивается и близко не суётся. А их не так и мало: велика тайга, да тропки считаны…