Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 2

2

Три дня назад старик поднялся с первыми петухами. Встал под иконой, прочитал беззвучную молитву. Долил рукомойник, умылся, накинул овчинную безрукавку, пихнул ноги в чуни и вышел на улицу.

По весне светает рано: плавно тают неплотные сумерки, размытые силуэты обретают чёткость, проступают деталями, затем жёлтым окрашивается далёкий лес на правом берегу Великого Мха, а там и яркие перья весёлого солнышка выныривают из-за кромки Тёплых Бугров. Свежий ночной воздух пропитан влагой и запахами встрепенувшейся природы: терпкий — ивняка и ольшаника, горьковатый — оживающих полусухих трав, липкий смолистый — сосняка и лиственницы.

Было ещё тихо, деревня только просыпалась: робко пробовали голос первые петухи; негромко хлопали дверями хлевушек хозяйки, брякали подойниками и бадейками; мычали в стойлах коровы, и вовсю заливался, радуясь предстоящему весеннему дню, звонкий птичий народ. Ровно гудела на перекатах половодная Жур, проносила мимо Клешемы по высокой воде редкие почерневшие льдины.

Телемоныч постоял на крыльце, подышал полной грудью пьянящим весенним воздухом и спустился во двор к укоротившемуся за зиму костру-поленнице, который вытянулся вдоль повети. Набрал охапку дров и вернулся в дом. Стараясь не шуметь, уложил дрова на поду, растопил печь. Принёс из подклети кочан капусты, несколько морковин и сахарную кость с кусками мясной мякоти, заправил в чугунке щи.

Тут кто-то протопал по крыльцу, негромко хлопнул входной дверью, шумно завозился в сенях и коротко постучал: не дождавшись ответа, в горницу ввалилась тётка Прасковья. Телемоныч предупредительно прижал к губам указательный палец, кивнул на печку.

— Уф. Утречко доброе Автономтелемоныч, — затараторила полушёпотом Прасковья. — Запыхалась я к тебе на взгорок бежать. Что, племяшка спит ещё? А я тут молочка парного принесла.

Тётушка поставила на пол небольшую корзину и вытащила из неё две крынки, перетянутые по горлышку кусками материи.

— Здравствуй Прасковья Степановна. Спит пока. Спаси Бог за заботу! — Старик чуть поклонился, принял молоко и отнёс на стол. — Проходи, присаживайся.

Прасковья перекрестилась на «красный» угол, прошла к столу и села на край лавки. Она всё ещё не до конца отдышалась:

— Фу. Шибко нынче речка разлилась, Автономтелемоныч. У Петровых, вон, давеча баню поддёрнуло, хорошо куст рябиновый на углу разросся — а то ловили бы у моста!.. Как Фёдор-то?

— Потихоньку, Прасковья Степановна. Повеселел. Но такие раны быстро не лечатся, — старик тоже присел за стол. Повернувшись, посмотрел в окно на разлив реки, снова на гостью:

— Что слышно на деревне, пахать ещё не собрались?

— На днях приступим. Отец Савелий благословил с завтрашнего зачинать. А там и сеять уже пора… — тетка Прасковья примолкла, видимо, представив хлопоты горячей весенней поры.

— Я, Прасковья Степановна, сегодня в тайгу уйду. Дня на два. Фёдор тут один остаётся — ты, если что, пригляди. Ему не привыкать, да мало ли.

Тётка Прасковья покачала головой:

— Ох, вот горюшко. Не волнуйся, Автономтелемоныч, присмотрю, конечно. А то бы и к нам пришёл день-другой переночевать. Так ведь нет: только подсобить чего прибежит, погостит малость и всё. Неспокойно ему у нас — а у тебя прижился. Не в тягость ли?

— Нет, Прасковья Степановна, не в тягость. За товарищей мы с Фёдором теперь. Не даром говорят — что стар, что мал! — Телемоныч едва заметно улыбнулся.

— Автономтелемоныч, тут ещё напасть такая — у Павлушки бородавка на локте, почитай с месяц, и не выпаривается, зараза, никак.

Старик кивнул, поднялся и зашуршал сухотравьем, развешенным у притолоки. Нашёл нужный пучок, повертел головой и добавил к нему ещё несколько стебельков:

— Вот, Прасковья Степановна, заваривай покрепче и мажь на ночь. В две недели сойдёт.

— Ох, храни тебя Бог! — Прасковья вытащила из рукава платок, завернула травы. — Ну, так я побегу, а то дел ещё по закорки. До свиданьица, Автономтелемоныч…

Тётка Прасковья поклонилась, подхватила корзинку и, осторожно притворив двери, ушла.

Печь почти протопилась. Старик раздвинул уголья по сторонам и запихнул чугунок со щами подальше в горнило, доходить. Высвободив от ткани одну из крынок, тоже пихнул её в печь. Из другой налил молока в чашку, отрезал горбушку хлеба и сел завтракать.

Путь предстоял неблизкий. До полудня нужно было сделать вёрст десять, выйти с востока к озеру Долгому, что пряталось на Тёмных Буграх среди крутых, поросших ельником склонов, потом ещё версты три отмерять по его берегу…

Перекусив, Телемоныч стал собираться в дорогу: сунул в заплечный мешок обёрнутые чистой тряпицей половину ржаного каравая, луковицу и кусок сала. Постоял, прислушиваясь к себе. Суставы и старая рана в колене ныли не сильно — значит, в ближайшие дни дождя не будет. Зипун можно не брать, ограничиться овчинной безрукавкой. Что ещё? Топор в сенях, там же моток прочной верёвки, котелок в мешке, посох в углу. Старик привычно потрогал округлый мешочек на поясе: что ж, и это на месте. Стянул с вешала за печкой кожаные бахилы, обулся. Пора.

Но прежде чем уйти, Телемоныч тихонько привстал на лесенку и заглянул на печь. Фёдор сладко посапывал. Старик почувствовал, как мурашками по спине прокатилась, на время притихшая чужая боль: «Ничего, малыш, вода камень точит». Телемоныч шагнул вниз, повернувшись к образу, сотворил крестное знамение, взял мешок, посох и вышел.

Прошлой ночью, дождавшись, когда Фёдор притихнет у себя на печи, а его дыхание станет ровным и глубоким, старик на цыпочках выскользнул в сени, оттуда на крыльцо. Деревня, закутавшись в рыхлую весеннюю ночь, уже спала, лишь в доме отца Савелия ещё светился одинокий огонёк. Телемоныч послушал шум реки, лёгкий шелест леса и поднялся по сходням на крышу. Сбоку от дверей в голубятню нащупал и отодвинул нужную доску, просунул руку и повернул потаённый рычажок. За первой — дощатой, находилась вторая дверь, набранная из плотных лиственничных плах и открывавшаяся вовнутрь. Старик снял с шеи ключ, тихо щёлкнул врезным замком, шагнул в тёмный проём и притворил за собой вход.