Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 4

4

Озеро Долгое вытянулось узкой полуподковой вёрст на семь. Поросший ельником высокий и крутой восточный берег постепенно снижался и там, где озеро делало поворот — уходил в распадок. Распадок широкой ложбиной медленно забирал вверх и вправо. По дну ложбины бежал ручей, пологие склоны вразрядку поросли молодыми ёлочками, можжевельником и тонкоствольной берёзкой, а летом вдоль ручья весело покачивали макушками иван-чай, пижма и багульник. Сейчас прошлогодняя трава, минувшей осенью прихотливо приглаженная ветрами и снегом, длинными желтыми снопами лежала на земле, а кое-где из-под неё уже проклюнулась молодая зелень.

В распадке царил зной. Укрытый от малейшего ветерка склонами неподвижный воздух прогрелся как в бане и едва заметно «плыл» поднимавшейся от земли испариной. С щебетом порхали от дерева к дереву птахи, по причудливой ломаной траектории скользила над самой землёй бабочка-капустница, и шумел, вспенивая белые буруны, разлившийся ручей.

Старик постоял у кромки потока, внимательно огляделся. Чуть помедлил, поправил за спиной мешок и, опёршись на посох, перепрыгнул на другой берег. Затем поднялся выше по течению так, чтобы оба конца распадка хорошо просматривались с одного места. Недалеко от ручья белел сухой толстый ствол валёжины — Телемоныч повесил на её торчащий сук мешок, пристроил посох. Рядом развёл небольшой костёр, вскипятил в котелке талой, но чистой ручьевой воды и заварил крепкого чагового чая.

Есть не хотелось, старик даже не стал доставать свёрток с припасами. А вот крепкий и горячий чай в такую духоту — милое дело. Медная кружка мгновенно нагрелась и ощутимо жгла пальцы. Удобно усевшись на гладком стволе валёжины, Телемоныч мелкими глотками потягивал целебный отвар, отдувался и, прищурившись, поглядывал вокруг.

Тихо. Тихо, спокойно и тепло. И на небе ни облачка. Жар костей не ломит, но бродить на послеполуденном солнцепёке совсем не хотелось. А для верности стоит обойти ложбину, проверить. И глянуть, что Ишка покажет — Телемоныч допил чай и опять извлёк Компас из мешочка на божий свет. Компас вёл себя странно: стрелка плавно рыскала — сделав пол-оборота, останавливалась и начинала двигаться в обратную сторону. Старик какое-то время понаблюдал за этим похожим на движение маятника полувращением, задумчиво огладил бороду и убрал шарик на место. Встал, сладко потянулся, взял посох и отправился осматривать окрестности.

Спешить было некуда, и Телемоныч не торопясь, по-хозяйски обходил вокруг каждого дерева, осторожно раздвигал посохом низкие еловые ветки, поглаживал стволы берёзок, пару раз приседал на корточки и что-то рассматривал в сухой траве.

На обратном пути за одной из ёлочек он и наткнулся на россыпь оранжевых грибов. Старик тщательно оглядел большое, не ко времени проросшее семейство. Затем срезал один грибок, покрутил перед глазами, понюхал, располовинил вдоль. Откусил маленький кусочек, пожевал и сплюнул. Вроде лисички как лисички. Никаких сомнений. И чего это они тут весной повылазили?..

«Ну да ладно, будет Фёдору гостинец. Он лисички в сметане уплетает, только за ушами трещит», — взгляд Телемоныча потеплел.

«Что ж, Ишка, видать, не зря ты меня сюда привел. Грибы по весне — невелико чудо, а всё-таки дело очень необычное. Выходит, место это не простое, не случайное. Будем ждать».

Кроме лисичек, ничего примечательного в распадке не встретилось. Телемоныч завернул собранные грибы в большой платок, отнес к костру, уложил в мешок и еще раз на всякий случай обошёл всю ложбину.

Когда старик снова вернулся к своей стоянке, солнышко уже скатилось далеко за полдень, и на ручей, закрыв нижнюю его часть, легла синяя тень. Духота спала, и Телемоныч понял, что всё-таки стоит перекусить. Он раздул костерок, подогрел чай и отполдничал хлебом и чуть подрумяненным на огне салом.

Вдоль распадка потянул лёгкий ветер, но по-прежнему было тепло и спокойно. Старик вытащил из мешка безрукавку, постелил её на землю возле валёжины и устроился на мягкой овчине, прислонившись спиной к стволу.

Медленно опускался благодатный весенний вечер, широкая ложбина лежала перед Телемонычем как на ладони, а в ногах, изредка потрескивая, догорал костёр. Умиротворение, разлитое вокруг, постепенно убаюкало старика, и незаметно для себя, свесив на грудь голову и чуть слышно посапывая, он задремал.

Спал Телемоныч не долго: тень едва успела накрыть середину распадка, когда отточенное годами странствий чутьё толкнулось в груди, старик встрепенулся — сладкой полудрёмы и след простыл, цепко и быстро осмотрелся. Вокруг что-то изменилось, что-то сдвинулось с извечных незыблемых стержней; пока ещё неуловимо, но абсолютно явственно в привычный мир вторглось неведомое: надвинулась тишина, примолкли птицы, только по-прежнему бурлил и пенился ручей.

Во рту пересохло, и появился знакомый терпкий привкус. Старик посмотрел вниз по течению, туда, где ложбина выходила к озеру Долгому. Нет. Здесь всё в порядке. Прошёлся взглядом вверх вдоль русла, ещё выше, за поворот — ага! Вот оно!

Что именно происходит, отсюда разобрать не удалось, но в верхнем конце распадка знакомый пейзаж едва заметно изменился и слегка подёрнулся неизвестно откуда взявшимся туманом.

Телемоныч рывком поднялся, быстро убрал в мешок безрукавку и сверток со снедью. Выплеснул из котелка в потухший костёр остатки чая, котелок тоже сунул в мешок, мешок закинул на плечо, подхватил посох и осторожно двинулся вверх по ручью.

В распадке творилось что-то странное, до сих пор невиданное и пугающее. Казалось, будто кто-то рассёк ложбину поперёк ручья от одного до другого склона огромным невидимым стеклом. За едва уловимой прозрачной гранью всё оставалось по-прежнему: продолжал вспенивать буруны ручей, едва заметно покачивали ветками берёзки, полз по сухой прошлогодней травинке жук-усач, темнел на гребнях распадка густой еловый лес, и даже продолжал легонько потягивать с той стороны ветерок. Но всё пространство по линии «среза» на какую-то толику сдвинулось вправо. Неестественно, точно наполовину опущенный в светлую воду прутик, преломились оказавшиеся на разделяющей грани ветви деревьев и кустарника, мелким уступом изогнулись листочки и стебли травы. Однако вреда им это, похоже, не принесло: ни разрывов коры, ни срезов древесины, ни других повреждений — они не упали, не повисли безжизненно, а как ни в чём не бывало, лишь сместившись крохотной ступенькой, упруго продолжались по ту сторону.