Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 5

5

Саватьевский скит ни чем не отличался от доброй полусотни других охотничьих зимовий, тут и там разбросанных по Бугролесью. Те же толстые бревенчатые стены, те же рубленные в «чашу» углы, невысокий прокопчённый потолок, топчан, печь из серых валунов, деревянный дымник и маленькое слюдяное окошко. Пожалуй, единственное, что когда-то выделяло эту таёжную избу — небольшой седмиконечный крест на пологой крыше.

В далёкие, теперь уже совсем седые времена, когда юный Автоном отбыл в первое своё странствие, в Клешеме появился монах. Притопал он не из города, откуда обычно появлялся пришлый люд, а поднялся с низовьев Жур-реки, от моря. Был монах уже в годах, смиренен, чёрен, молчалив и загадочен. Поначалу все даже решили, что он немой или обет молчания хранит. Откуда явился монах, что за плечами оставил — никто в Клешеме не знал. Кроме тогдашнего священника батюшки Варфоломея. Но отец Варфоломей после долгой беседы с монахом вышел к людям и сказал так: «Я вижу, православные, ждёте вы о человеке этом услышать», — Варфоломей указал на монаха, который стоял рядом, — «Се схимонах отче Саватий. Поиск уединённых и благодатных мест привёл его в наши края. Пока отче поживёт при храме, осмотрится, окрестности наши поглядит — может, где и облюбует уголок подвижничеству высокому». Батюшка Варфоломей окинул собравшихся строгим взглядом: «Постриг великой схимы и обет отшельничества принял отче Саватий. Все помнят, что сие значит? Так вот: языки не распускать, отцу Саватию не докучать, а сподручничать при надобности и подобающее уважение оказывать!»

Народ в Клешеме всегда был понятливый, поэтому, выслушав батюшку Варфоломея, вопросов задавать не стал, а разошёлся с Богом по своим делам. А схимонах вскоре из Клешемы исчез. Никто и не удивился: знать, ушёл божий человек дальше землю обетованную искать. Лишь через год принесли охотники весть, что отче Саватий срубил скит в верховьях Жур-реки на ручье Холодном, водрузил на крышу седмиконечный крест и несёт теперь свой подвиг в звонкой сосновой тайге Бугролесья. Народ по этому поводу посудачил какое-то время, а потом решил, что раз в месяц будет на ручей Холодный посыльный из Клешемы с солью и ржаным зерном. А чтобы отшельника не тревожить, посылку нехитрую оставлять будут на этом берегу ручья, в малом лабазике. На том разговоры и закончились.

Так и повелось. Носили отцу Саватию раз в месяц узелок с ржаным зерном и горсткой соли, да раз в четыре лета оставляли в лабазике новый топор. Иногда гонцы рассказывали, что видели, как на той стороне, преклонив колени подле своего жилища, молится святой отец. Стоит часами недвижимо, а иной раз словно свет небесный сходит на него. Но подойти никто не решался.

Изредка появлялись в лабазике записки берестяные. Но писано в них было немецкой азбукой, поэтому относили их батюшке. А что писал схимонах — неизвестно.

Спустя долгий срок, когда уже почти никого из тех, кто помнил, как появился в Бугролесье монах-схимник, в живых не было — опустел и Саватьевский скит. Сначала оставались в лабазике нетронутыми зерно и соль. Потом, с благословения клешемского священника, вошли в скит два охотника и никого не застали. И вокруг пусто. Покараулили они двое суток, походили окрест и вернулись домой. Через десять дней наведались ещё раз, потом ещё — нет старца. То ли вознёсся, то ли зверь прибрал бренное тело.

С тех пор клешемские охотники Саватьевский скит навещали редко. И не то чтобы чуждались, а стоял скит в стороне от промысловых охотничьих путей.

Со временем крест на крыше подгнил и завалился. Мужики новый тесать не стали, старый спустили вниз, отпилили сгнивший кусок и определили крест в избу. А крышу починили. В тайге крыша над головой, а особенно в холода — вопрос жизни. Поэтому любое лесное жильё в Бугролесье по возможности латали и правили…

Солнце достигло низшей точки своего небесного пути, с головой нырнуло за далёкий горизонт, и там, где-то на северо-востоке, край неба нежно светился розовым. Под кронами высоких сосен сгустились сумерки, напитались тёмно-синим, разбухли и скрали очертания. Неглубокая ложбина ручья казалась совершенно непроглядной. Телемоныч осторожно спустился вниз, нащупал посохом противоположный берег, легко перепрыгнул на другую сторону и поднялся по склону.

Скит темнел впереди. Заброшенный, нелюдимый — он хмуро и безучастно уставился на старика своим единственным окошком. Низкая дверь, выходившая на юго-восток, пряталась за углом сруба. Телемоныч хорошо помнил — недалеко от входа располагалось выложенное камнями костровище, рядом — когда-то собственноручно сколоченный Телемонычем небольшой стол, успевшая сгнить лавка, левее навес — сушило для трав, за ним большой плоский валун. Здесь, преклонив колена на твердом камне, творил старец Саватий свои молитвы, общался с Единым…

Старик подошёл к окну, наклонился, заглядывая. Тёмная утроба была непроницаема, лишь беглым серым бликом, отражаясь, скользнул по слюдяной поверхности краешек неба. Телемоныч шагнул вдоль стены, повернул за угол… и встал как вкопанный.

За сушилом, на плоском валуне сидел облаченный в чёрную монашескую рясу человек. Лица было не видно, его скрывал глубоко надвинутый куколь, да и смотрел человек в другую сторону, вдоль ручья.

Время вдруг стало вязким и тягучим, как свежая еловая смола, кузнечным молотом забухало сердце. В памяти замельтешили картины прошлого, случайные эпизоды, обрывки разговоров.

Стараясь сосредоточиться и прийти в себя, Телемоныч сделал глубокий вдох, прикрыл глаза. Сердце подчинилось, умерило прыть, обострился слух, и похолодело, как это бывало в минуты опасности, лицо.

«Может, почудилось?»

Телемоныч ещё раз глубоко вздохнул.

«Что бы там ни было, пусть будут чисты сердце и разум». — Старик сделал внутреннее усилие, выметая из сознания все мысли и запуская размеренный и несокрушимый ритм в сердце: «Спасе наш Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»