Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 6

6

Старый масляный фонарь, поскрипывая железным кольцом крепления, раскачивался у притолоки. Жёлтый свет фонаря, рассеянный мутными слюдяными стёклами, плясал по столу, отчего Телемоныч щурился, но, уткнув палец в белый лист заморской книги, продолжал переводить. Афанасий тоже смотрел в книгу, но другую, рукописную, в толстом кожаном переплёте, и иногда озорно вскидывал глаза на старика:

— Ну и врать твои немцы горазды, Автоном Пантелемоныч! Куда опять две гурии [1] на Белых Кузовах потеряли! Не-е, «по своей вере» [2] ходить — оно куда надёжнее. Ладно, гурии али крест «оветный» [3] забыли, так они ж и корги [4] через одну указывают, — Афанасий улыбнулся. — Это ж сколько раз на камнях сидеть придётся, ежели кто по их вракам-варакам [5] пойдёт!

Телемоныч тоже улыбнулся и захлопнул новенькую германландскую лоцию. Купил он её ради интереса — сверить со своими. Точнее, не купил, а выменял на оказавшийся бесполезным справочник по лекарственным травам. Сверка шла не в пользу заморской.

В «казённике» [6] артельного коча [7] было тепло и уютно. Кормчий Афанасий Зотов, нестарый светлокудрый мужик, бережно закрыл свою книгу, положил в специальный кожаный мешок и спрятал в изголовье лежанки, в небольшой рундук-подголовник. Телемоныч протянул кормчему германландскую лоцию:

— Оставь, Афанасий, себе. За Колой у них ошибок почти нет, авось и сгодится…

Холодный голомянный [8] ветер-полуночник [9] то и дело кидал из-за борта солёные ледяные брызги. Брызги веером ложились на рукав совика [10], некоторое время дрожали мелкими каплями и, подгоняемые новым порывом ветра, скатывались по оленьему меху рукава на палубу. Афанасий выбрался из «казённика» следом за стариком, хлопнул дверкой-лючком, поёживаясь, повертел головой по сторонам горизонта. Одобрительно глянул на вздутые упругим куполом кожаные паруса:

— Порато [11] идём.

— Афанасий Степанович, кажись, остров Берчатый [12], — стоявший у штурвала артельщик вытянул руку. — Глянь-ка сам.

По правому борту нестройным редким пунктиром тянулись небольшие каменистые острова. Иногда покрытые сосняком, а иногда и совершенно голые. За ними у самого горизонта, присмотревшись, можно было разглядеть тонкую полоску берега. Афанасий, проверяя курс, глянул на ветромёт [13], потом пристально посмотрел вдаль:

— Он, родимый. Не затемнаем, стало быть. — Кормчий повернулся к рулевому: — Ослобони штурвал. Поправимся.

Артельщик снял с рукоятей штурвального колеса кожаные ремешки, которые закрепляли его в одном положении, а кормщик склонился над ветромётом.

— К Встоку две отсечки.

Рулевой двинул штурвал вправо, закрутилось штурвальное «веретено», поползли толстые просмолённые тяги, поворачивая сопец — корабельный руль.

На полубаке у фоковой щеглы [14] открылся люк, ведущий в носовою заборницу [15], где располагалась варёвня с тёплой кирпичной печью и кубрик артельщиков. На палубу выскочила безбородая лохматая личность лет четырнадцати. Подросток на ходу накинул капюшон малицы, проскользнул мимо закреплённой на палубе шнеки [16] — малой лодки, привычно поднырнул под грот-парусом и встал перед кормчим.

— Дядь Фонь, артель к столу просят, готово всё.

— А, Иван. Сам-то поел? Ладно… — Кормчий опять повернулся к рулевому, который заново крепил штурвал кожаными ремешками: — Что, Семёныч, доверим зуйку [17] руль?!

Рулевой поднял голову, устало улыбнулся:

— А что ж не доверить? Не впервой.

Афанасий оглянулся на старика:

— Автоном Пантелемоныч, к столу, стало быть.

Старик смотрел за левый борт, вдаль, туда, где, неспешно перекатывая огромные пологие волны, мерно и величественно дышало Серое море. Над морем пухлым подбрюшьем дождевых туч нависло низкое небо. Суровый, одноцветный мир сомкнул свои безбрежные половинки, и если бы не алый разрез, в котором закатное солнце отчаянно плавило надвигающееся олово облаков, никто не смог бы уже различить на горизонте воду и небеса.

Серое море к концу сентября начинало баловать штормовыми взгонными ветрами, дыбить высоченные отвесные валы, серчать стремительной завертью ураганов. Ходить по нему становилось тяжело и опасно: не раз, застигнутые непогодой и встречным ветром, кочи артельщиков отсиживались на островах до первого льда.

Афанасий тоже посмотрел на тревожный закат:

— Ночью ударит. Али под утро. Мы уже на Берчатом баньку топить будем. Потом дня три, похоже, не высунешься. Да нам всё одно — фальшкиль заменить нужно, да подсмолиться…

Шла третья осень, как Телемоныч, покинув Клешему, болтался по мемропейским столицам. Старик насквозь пропитался пылью библиотек, до одури надышался смутными ароматами древних свитков и книг… и отчаялся. Разгадка шарика-со-стрелкой оставалась за семью печатями. Незначительная, отрывочная, тут и там собранная информация не только не давала ответ, а лишь рождала вопросы, которые, цепляясь друг за друга, росли снежным комом, пока окончательно не придавили искателя. «Вот ведь, Ишка, незадача какая». За это время старик даже немного соскучился по шарику. Не то чтобы Телемоныч сильно тревожился — Ишка был спрятан в надёжном тайнике на Тёплых Буграх — но всё-таки прошло два года.

Старик безнадёжно вымотался и поиздержался: из взятого в дорогу «капталу» остался лишь десяток мелких жемчужин и небольшой золотой самородок. Теперь Телемоныч возвращался домой. С дорвежской торговой оказией прибыл на Морбон и там благополучно присоединился к клешемской артели.

Артельщики обрадовались несказанно. Во-первых, ещё ранней весной, когда они уходили на промысел, в Клешеме истощился запас оставленных Телемонычем целебных трав. А во-вторых, появилась надежда быстро залечить стёртые о бесконечные ярусы ладони.

Была и третья причина, затаённая: отменный улов извёл запасы домашней «ходовой» соли. Соль, которую продавали здесь редкие дорвежские купцы, была не очень пригодна. Засоленная в ней рыба, не портилась, но со временем приобретала неистребимый неприятный привкус. Понятное дело, что такая рыба и на продажу шла плохо, и в котле оказывалась в последнюю очередь.