Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 3

3

Весеннее солнышко висело над самой головой и пекло уже совсем по-летнему. На лбу и висках частым бисером набухли капельки пота. Одна из них дрогнула, оставляя мокрую дорожку, скользнула по щеке и повисла на кончике носа. Федор поморщился, тряхнул головой, отправляя каплю в полёт, разогнулся и всё-таки расстегнул тонкую меховую безрукавку.

Сегодня утром, когда Фёдор глотал приготовленный Телемонычем сладкий маслянистый отвар с терпким хвойным привкусом, старик нахмурил брови (правда, скорей для виду, чем всерьёз) и пробурчал:

— Прасковья Степановна телогрейку прислала Вашему Высочеству. Высочество всю ночь кашлял и сопел, как медведь в берлоге. Так что запахнись на все крючки, и чтоб не расстёгивал. Пару дён поберечься надобно. А то и травки не помогут.

В таких случаях Телемонычу было лучше не перечить.

Но жарко же!

Впереди белела спина Павлушки. Павлушке хорошо, он в одной рубахе. Да и то пыхтит и то и дело утирает со лба пот.

Работа была, в общем-то, посильная. Правда, тягомотная и, всё-таки, слегка тянула жилы: нужно было разбивать лопатами большие и ещё не до конца просохшие куски земли. Иначе засохнут комьями, потом и бороной не взять.

Невдалеке тётка Прасковья вела под уздцы Сивку, а её муж дядя Прохор усердно давил на рогач [1] сохи. Дяде Прохору, судя по всему, было нелегко. Он отдувался, кряхтел, и хотя отсюда этого было почти не слышно, иногда что-то тихо бормотал себе под нос. Но у тётки Прасковьи не забалуешь.

Жили они с дядей Прохором одной семьёй уже пятый год. Первый муж тётушки — Кузьма Амосович, отец Павлушки, Степаниды и старшей Анастасии — погиб на белужьем промысле, когда Павлушка ещё «пешком под стол ходил». Как вспоминали старшие, был отец Павлушки огромным молчаливым мужиком — по характеру полная тётушкина противоположность. А погиб по досадной случайности: ступил из карбаса с урезом невода в руках, угодил ногой на скользкий, скрытый водой камень и бухнулся в воду. Да головой о соседний валун-вараку приложился. Морюшко взяло. Хотя, почитай, на берегу был.

А дядя Прохор — совсем другой, совсем не похож на Кузьму Амосовича — тщедушный, невысокого роста, тихий и незаметный. Но мужик дядя Прохор был добрый, особенно к детям. Своих Бог ему не дал пока, поэтому отводил он душу на пасынке и падчерицах. А точнее сказать — души в них не чаял. И хотя частенько покрикивала на него тётка Прасковья, любила, видно, этого невзрачного мужичка по-настоящему. Мал золотник, да дорог.

Сейчас «золотник», окончательно выбившись из сил, махнул рукой: «Стой! Передышка». И когда тётка Прасковья остановила Сивку, дядя Прохор посильней заглубил соху, утёр шапкой пот и сел прямо на землю, привалившись спиной к рассохе. [2]

Павлушка повернулся к Фёдору, озорно сверкнул глазами и мотнул головой в сторону отчима:

— Глянь, щас мамка пахать будет. Дядь Прохор-то спёкся!

Тётка Прасковья подошла к мужу, ласково погладила его по мокрой, сверкнувшей залысиной голове и стала что-то негромко говорить. Дядя Прохор сначала слушал её спокойно, но вскоре заёрзал, пару раз порывался встать, однако крепкая тётушкина рука усаживала его на место. А сама тётка Прасковья всё продолжала что-то вполголоса ему втолковывать. Наконец дядя Прохор махнул рукой и отвернулся.

Павлушка глянул через плечо, подмигнул Фёдору — ну что я говорил? И тихо хихикнул. Но без ехидства, по-хорошему.

Дядя Прохор стыдился свой немощи, иногда отчаянно горячился, взвивался щуплым петушком — но что с собой поделаешь, коли не дал Бог силы и выносливости, как другим. Иногда и мужики клешемские добродушно посмеивались над Прохором (только не дай Бог при Прасковье — можно и промеж лопаток чем-нибудь тяжёлым схлопотать). Да и посмеивались они, скорей, сочувственно…

Однако, несмотря на слабое здоровье, дядю Прохора уважали и ценили. И далеко не только в Клешеме. Пожалуй, во всём уезде не было лучшего, чем он, скорняка. [3] И самые удачливые и опытные охотники шли к Прохору с поклоном — выделанные им шкуры на любой ярмарке уходили по баснословной цене. И шил он на загляденье. Чуни и бахилы, которые выходили из-под худых жилистых рук дяди Прохора, служили не в пример дольше других, ловко сидели на ноге и не набивали мозолей. А какие меховые зимние шапочки [4] шил дядя Прохор клешемским жонкам и девицам! Бывало, городские модницы табуном ходили по базару за клешемской касаткой, уговаривая продать «эту меховую прелесть».

Но сейчас дяде Прохору от этого было нисколько не легче. Он уныло поднялся, подошёл к Сивке, погладил его большую голову и несильно потянул за удила. Тётка Прасковья деловито потёрла руки и ухватилась за рогач сохи…

На это лето им достался отрез пашни на самом краю деревенских полей, там, где городской тракт нырял в лес. Место, конечно, не самое хорошее, но чем удобрить скупую землю было нынче у тётушки Прасковьи в достатке — весь год, кроме своих коров, держала она ещё и Мурашку, одну из коров Ходовых. И от лишних глаз подальше. А то ещё увидят, что тётка Прасковья за соху взялась, чего доброго помогать прибегут. И гореть дяде Прохору тогда от стыда и досады ярким пламенем. А так потихоньку сами и вспашут, и взборонят, и посеют. И в установленный батюшкой Савелием срок поспеют. И, даст Бог, урожай не хуже, чем у других будет. Только страх как надоело колотить лопатой большие, вывороченные насошником комья. Всё-таки земля была здесь неважная. И жарко…

Через некоторое время, когда пахари успели дойти до стенки леса, развернуться и одолеть полпути обратно, прибежала Степанида. Принесла в большой корзине труженикам обед. А кроме того, принесла и не очень приятные для Павлушки и Фёдора новости:

— А я надысь [5] слышала, как Провка Першин хвастал, что нашёл в берегу у Осиновой старицы плот незаконченный. Всего-то, говорит, два бревёнка добавить — и хоть на море-окиян плыви. И мачта, говорит, есть, и руль навесной на манер карбасного. Обещался доделать нынче и перегнать в другое место.