Сказки Бугролесья. Волна и Прутик.

Глава 4

4

Был Провка Першин среди клешемской ребятни личностью нехарактерной и во многом выдающейся.

Тёмно-русые волосы, неизменно подстриженные под горшок, розовые щёки, довольно крупный нос картошкой и небольшие юркие глаза — вот он, Провка.

И хотя Провка года на полтора младше Фёдора с Павлушкой, ростом он им не уступал. А объёмами и подавно. Кровь с молоком, а проще говоря, пухлый и дородный, Провка между тем отличался необычайной подвижностью.

Отец у Провки числился на ямской службе: на его попечительстве состояла почтовая изба в центре деревни, где изредка останавливались городские ямщики. А зимой он и сам по необходимости гонял залётных до города. Человек государев, часто по делам службы пропадал Провкин отец то по отдалённым весям уездов, а то и за пределами губернии. Поэтому Провку сызмальства воспитывали дед и мамка.

А дед у Провки — мужичок непростой. Он единственный держал в Клешеме небольшую лавку со всякой всячиной. И хотя не сказать, что Провкин дед сильно задирал цену или обманывал покупателей, народ в Клешеме его недолюбливал. Был дед жаден, и жадность эта, по всей видимости, родилась раньше него. Небольшого роста, но крепкий и шустрый, успевал Иван Маркович Першин сунуть свой острый нос почти во все деревенские дела и по возможности найти хоть толику своей пользы. Без обмана и злой хитрости, а больше привязчивыми просьбами и суетливыми услугами, да иной раз удачным поворотом дел тянул на себя Иван Маркович лоскутное одеяло мелких выгод. Другой бы давно плюнул, махнул рукой — чего мелочиться-то. Иных дел полно. Но не Провкин дед.

Жонки Клешемские изредка отпускали в адрес Ивана Марковича неласковое задиристое словцо, но мужики только посмеивались: «Да Бог с ним, мелочной душонкой, пущай копошится…» Однако прозвище Провкиному деду придумали хлёсткое — Хвост.

И то ли Господь пошутил, то ли кроткий норов жены-покойницы своё дело сделал, но сын у Ивана Марковича, будущий Провкин отец, уродился совсем не в «масть». Даже лёгкого следа отцовского характера не унаследовал. В детстве был тихим и даже меланхоличным, а когда вырос, стал задумчивым и серьезным мужиком: лелеял казённых лошадей, книжки почитывал, из города привезённые, да вместе с другими грустно посмеивался над неуёмной страстью Ивана Марковича.

А вот внук Провка всё, упущенное своим отцом, отыграл. И если поначалу Иван Маркович умилялся маленьким пухлым ручонкам внука, бойко и накрепко хватавшим всё, до чего могли дотянуться, и, довольно улыбаясь в редкую бородёнку, бормотал: «Мой знать, корень, Бог правду видит!», то вскоре стало Провкиному деду не до смеха.

Когда Провка немного подрос и начал самостоятельно передвигаться в пределах родного дома и широкого, застроенного амбарами двора, начались у Ивана Марковича серьёзные неприятности.

Необъяснимо и совершенно бесследно стали пропадать из большого хозяйства Иван Марковича самые разнообразные вещи. И такие, которым грош цена в базарный день, и хранились они, скорее, для порядку и в потакание природной страсти хозяина, и более важные, а зачастую и необходимые.

Много крови попортил себе Иван Маркович, пока однажды не разрешилась тайна сия на амбарном чердаке, где устроил маленький Провка первый в своей жизни схрон. Тогда же впервые узнал Пров об истинном предназначении вожжей. И пару дней присесть на мягкое место не мог. Но подобное лечение на тягу к собирательству никакого воздействия не возымело. Точнее, возымело, но совсем не то, которого ожидал Иван Маркович.

Вещи спустя некоторый срок пропадать стали снова. Но уже не все подряд, и отыскать их раз от разу становилось трудней. Попытки Иван Марковича решить это дело по-доброму оканчивались ничем. Ни увещевания, ни угрозы на Провку не действовали. Молчал внук в ответ на вопросы деда как рыба. И только известное применение вожжей и ядрёной жгучей крапивы давало временный результат.

Вот и оглашался раз, а то и два в неделю широкий двор Першиных визгливым криком Иван Марковича, который в растрёпанных чувствах летел за Провкой, привычно намотав на руку одиночный постромок[1]:

— А-а-а-а, чёртово семя, куда гвозди с большого амбару подевались?!!! Пять фунтов недовес, думал, не узнаю!..

Но пропадали не только гвозди, а и многое другое, на что быстрый и гибкий Провкин ум обращал своё внимание…

С чужими людьми и чужим имуществом столь опрометчиво Провка себя, конечно, не вёл. Всё-таки понимал — это уже далеко не шуточное дело. Да и был Провка Першин не совсем уж пропащей душой.

Только к рукам Провкиным всё липло, как по волшебству. И если кто-нибудь забывал или терял где-то нужную вещь, первым делом шли к Прову. Совершенно непостижимым образом шнырявший по окрестностям деревни Провка почти всегда находил утерянное. Потупив глаза и краснея своей полной физиономией, вещи Провка возвращал. Его хвалили, похлопывали по плечу или гладили по тёмно-русой голове. А иногда, когда потеря была особенно ценной и её уже отчаялись найти, за возврат (пусть и по просьбе) пропажи перепадало Прову щедрое вознаграждение.

Но с дедом своим оставался Провка в глубоких контрах. Да ещё и прозвище обидное приклеилось по наследству — Пров Хвост! И не удивительно, что в озорной и языкастой ребячьей ватаге Пров Хвост тут же превратился в Прохвоста! Впрочем, Провка и сам виноват. Приставал он неотвязно к любой компании, даже если видеть его там не очень желали. Просительно заглядывал в глаза: возьмите меня! А если всё же шикали на него, становился в сторонке, мялся невдалеке, но совсем не уходил. Вот уж точно — цеплялся хвостом.

Ребята Клешемские Провку за чужака не держали, но в некоторые свои дела, а особенно секретные, старались не пускать. Хотя в играх и забавах ребячьих был Пров Першин далеко не последним.

Но, всё-таки, Хвост есть Хвост. Да и Провка, бывало, такого барина закатывал, и вредный свой характер не всегда мог в руках удержать…

И вот этот человек отыскал их, Фёдора с Павлушкой, плот!