Сможет ли бабочка пролететь сквозь золотое кольцо?

1 глава. Зима.

Ветер в Шереметьево-2 был не чета лондонскому. Он не заигрывал, не трепал полы одежды игривым щенком и не намекал на сырость Темзы. О нет, этот ветер, казалось, обладал сознанием вахтера советской закалки: он бил наотмашь, лез за шиворот без спроса и, казалось, намеревался проверить документы прямо сквозь слои итальянского кашемира.

Полла стояла на выходе из терминала прилета, и, признаться, вид ее был столь же неуместен в московском декабре 2002 года, сколь неуместна была бы пальма в кадке посреди Красной площади. Она была одета так, как одеваются люди, видевшие зиму лишь на рождественских открытках или из окна лимузина. Пальто цвета «кэмел» — чистейший кашемир, стоящий целое состояние, — облегало ее точеную фигуру, словно вторая кожа. Пояс небрежно, но с математически выверенным изяществом, перехватывал тонкую талию. На шее, словно дымка, покоился шелковый платок от Hermès, чьи яркие узоры кричали о весне, совершенно игнорируя серую московскую хмарь. Брюки-палаццо, широкие и струящиеся, мокли по низу, соприкасаясь с грязной снежной кашей, а на ногах красовались ботильоны из тончайшей кожи на шпильке, которая грозила сломаться при первой же встрече с наледью.

Полла поежилась. Орлиный нос ее, унаследованный от гордых предков, слегка покраснел, а большие, темные, глубокие глаза, в которых обычно плескалась уверенность наследницы империи, сейчас тревожно щурились от летящей в лицо колючей крупы.

— Такси! Девушка, такси недорого! Центр, гостиница! — на нее тут же налетела стая мужчин в кожаных куртках и меховых кепках. Они кружили вокруг, как вороны, почуявшие легкую добычу, выдыхая клубы пара и табачного дыма.

Полла брезгливо отстранилась, прижимая к себе футляр со скрипкой. Это был не просто инструмент — это было продолжение ее души, ее щит и меч, ради которого она и совершила это безумство.

Мысли ее, подгоняемые морозом, вернулись на несколько дней назад, в теплый, пахнущий сигарами и старым деревом кабинет отца в Лондоне. О, это был не разговор, это была баталия, достойная пера историков. Валид Ахматович, опираясь на свою трость с набалдашником из слоновой кости, гремел, подобно грому в горах.

— Ты ведешь себя как капризный ребенок, Полла, — цедил он, и голос его был холоднее, чем лед в стакане с виски. — Москва — это не сцена для дебютанток. Это болото. Оно проглотит тебя и не подавится.

— Я не дебютантка, папа! — кричала она, и в её голосе звенела струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я скрипачка! И если Гольденберг не услышит меня здесь, я заставлю его услышать меня там!

— Ты никуда не поедешь, Полла! — его голос, обычно холодный и спокойный, срывался на рык. — Москва — это не Лондон. Там другие законы, там опасно! Ты — дочь Амаева, ты мишень!

Она сбежала. Рационально, как ей казалось, по-взрослому. Оставила записку, полную высоких слов о предназначении и судьбе, собрала вещи и растворилась в утреннем тумане Лондона, пока Аслан, верный цербер отца, наверняка спал или совершал утренний намаз. Теперь же, стоя под свинцовым небом Москвы, Полла понимала: погоня уже началась. Аслан, этот бородатый шкаф с глазами убийцы и душой преданного спаниеля, уже наверняка нюхает воздух, пытаясь взять след. Валид Амаев не из тех людей, кто позволяет дочерям просто так исчезать с радаров.

Но отец не понимал. Никто не понимал. Для Поллы отказ Михаила Абрамовича Гольденберга, случившийся в 1998 году, стал не просто обидой. Это стало наваждением. Она помнила тот день до мельчайших деталей: запах канифоли, скрип половиц старой лондонской студии, и его глаза — грустные, мудрые, смотрящие на нее не как на музыканта, а как на красивую куклу. «Техника безупречна, дитя мое, — сказал он тогда, закрывая ноты. — Но музыки нет. Есть дрессировка. Скрипка не поет, она отчитывается. Поезжайте домой».

«Дрессировка». Это слово жгло ее четыре года. И теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, когда она чувствовала, что ее игра изменилась, стала глубже, взрослее, она не могла позволить отцу запереть ее в золотой клетке Кенсингтона.

Побег был спланирован с тщательностью, которой позавидовал бы любой военный стратег. Полла считала свой план верхом рациональности и взрослости. Она ведь не просто сбежала в ночь через окно, как героиня дешевого романа. Нет, она вывела деньги на надежные счета, забронировала (пусть и под чужими именами) площадки, изучила маршрут Гольденберга. Это была не истерика маленькой девочки, как считал отец. Это была спецоперация по завоеванию мечты.

— Мадам? Мисс? Такси н-нада? — настойчивый голос вырвал ее из воспоминаний.

Полла тряхнула головой, отгоняя наваждение. Снег усиливался. В Лондоне снегопад — это декорация. Белый пух, который красиво ложится на плечи прохожих, создавая рождественское настроение, чтобы к обеду растаять и превратиться в слякоть. Здешняя же зима производила впечатление чего-то монументального, вечного и беспощадного. Эти сугробы, казалось, лежали здесь со времен Ивана Грозного и не собирались таять никогда. Ветер был не погодным явлением, а живым существом, пытающимся выдуть из нее всю лондонскую спесь.

Она посмотрела на серую громаду города, виднеющуюся вдалеке. Где-то там, в лабиринтах заснеженных улиц, ее ждет судьба. Но Полла была Амаевой. Упрямство было у нее в крови, смешанное с безумной страстью к музыке.

— Мне нужно в гостиницу «Метрополь», — произнесла она на чистейшем русском, но с едва уловимым акцентом, который выдавал в ней человека, думающего на английском. Голос ее звучал твердо, хотя зубы готовы были начать выбивать дробь от холода.

Один из таксистов, мужчина с хитрыми глазами и золотым зубом, тут же подхватил ее чемодан Louis Vuitton, словно тот был пушинкой.

— Садись, красавица! С ветерком домчим! Для такой королевы — лучший экипаж!

Полла окинула взглядом его «Волгу», видавшую лучшие времена, но выбора не было. Мороз пробирал до костей, превращая ее уверенность в ледяную крошку.

Салон встретил её амбре, которое можно было бы запатентовать как биологическое оружие: густая смесь запаха дешевых сигарет «Ява», старой обивки и приторно-сладкого аромата картонной елочки, болтающейся на зеркале заднего вида. Полла поморщилась, но села на заднее сиденье, стараясь не касаться спинкой пальто потертых чехлов.