Тайна старого замка

Пролог

На скалистом берегу, возвышающимся над водой небольшого лесного озера, приткнулся невысокий каменный замок. Он так плотно сросся с камнем, на котором стоял, что его и прозвали — «Каменюка». Сложенный из темных валунов, с годами он еще больше потемнел, оброс у подножия мхом и выглядел неопрятно, хотя и очень живописно. Вверх от воды ко второму выходу боковой башни вела крутая, вырубленная в скале лесенка. Подниматься или спускаться по ней мог только один человек за раз — двое уже не смогли бы разминуться. Стертые множеством ног ступени все еще оставались надежными, и при желании по ним можно было незаметно пройти к замку.

Вблизи строения выглядели неопрятными. Пара трещин в одной стене, вывалившийся из кладки камень — в другой. Рассохшиеся оконные рамы из темного дерева требовали ремонта, покраски, а кое-где и замены нескольких стекол. Внутри главного здания постоянно гуляли сквозняки, невольно создавая таинственную и пугающую атмосферу замка с привидениями. Кто знает, случайно ли колыхнулась та портьера, или ее задел призрак дядюшки Алфи? И что за странные шорохи слышны наверху под самой крышей? Это ветер шуршит прошлогодним листом, гоняя его по полу, или призрачная первая баронесса Фэйт вышла прогуляться по коридорам? Тот слабый звон колокольчика и еле различимая брань — не старая ли грымза Агата фон Фэйт призывает челядь?

Немногочисленные слуги постоянно оглядывались, отрывисто крестились и старались без надобности не подниматься на верхние этажи. По этой причине хозяйские покои на втором этаже и гостевые комнаты на третьем делались все более пыльными и сырыми. Замок постепенно ветшал, а его молодой хозяин так давно в нем не появлялся, что и не знал, во что превращается его родной дом.

А между тем дом был далеко не пуст. Его населяли те, кому смерть не показалась достаточной причиной, чтобы покинуть насиженные, хоть теперь и очень прохладные и сырые места.

Дядюшка Алфи, если быть точным, Альфред Эллингтон, младший брат прадеда нынешнего хозяина, умер от несварения после чересчур обильного ужина в 1721 году и с тех пор считал, что имеет полное право критиковать повара, его рецепты и вообще всех работников кухни. Его призрак, полупрозрачный мужчина в выцветшем камзоле, обожал библиотеку. Там он проводил время, «нюхая» старые фолианты — единственное удовольствие, доступное бесплотной сущности. «Аромат пергамента, милейший, — обращался он к пустому креслу, — напоминает о временах, когда книги были толще, а вино — выдержаннее. Как и я, впрочем. Я теперь не старею, а просто медленно выцветаю, как бумажные обои». Его черный юмор был столь же сух, как и он сам.

На третьем этаже, в бывших апартаментах баронессы, обитала сама Агата фон Фэйт, урожденная Эллингтон. Она умерла от тоски, возмущения и всеобщей глупости, как гласила ее собственная версия, в 1765-м и не собиралась мириться с забвением. Ее прозрачная, но от этого не менее внушительная фигура, облаченная в кринолин, с грохотом, который слышали лишь избранные, расхаживала по коридорам. Браня на забытом диалекте нынешних обитателей, сквозняки, политику и особенно — молодежь, которая даже после смерти, по ее мнению, не имела «ни стыда, ни совести». Ее излюбленным развлечением было дребезжащим шепотом критиковать слуг: «Пыль! Везде пыль! При жизни я за такое горничных в подвал сажала! А теперь и мне сесть некуда — сквозь любое сиденье проваливаюсь!». Слабым утешением ей служил серебряный колокольчик, чей резкий звон она использовала, чтобы «созывать» несуществующую челядь. Она терпеть не могла Алфи за его легкомыслие, а он считал ее «старой ворчливой тушей, которой даже смерть не смогла заткнуть рот».

Были и другие. Призрак кота Корвуса, умершего от старости и теперь с блаженным мурлыканьем гонявшегося за лучами лунного света. Тень старого солдата-наемника, вечно стоявшего на посту у потаенной двери в подвал, которую никто уже не открывал. И несколько менее оформленных сущностей — просто ощущение чьего-то присутствия, вздох за спиной или внезапный холодок.

Слуги знали о них не понаслышке. Повар Бруно, угрюмый детина, клялся, что однажды ночью на кухне сам собой нарезался на идеальные колечки целый мешок лука. Горничная Лиза, девушка пугливая, раз десять на дню крестилась, заслышав знакомый скрип половиц наверху. А старый дворецкий Гораций, чье пристрастие к вину отчасти объяснялось желанием заглушить сверхъестественные впечатления, вел долгие беседы с пустотой в буфетной, утверждая, что обсуждает с дядюшкой Алфи погоду и цены на зерно. «Он хоть и призрак, а суждения об урожае имеет весьма трезвые. Жаль только, вино на меня одного действует», — бормотал Гораций.

Замок жил своей двойной жизнью: днем — полузаброшенное, покрывающееся плесенью поместье, ночью — пристанище для скучающих, ворчливых и вечно недовольных теней. У этого была причина, лежащая в сфере магии, недоступной большинству людей. Сама скала, на которой стоял «Каменюка», таила в себе кое-что. Старинные манускрипты, пылившиеся в библиотеке, намекали на «разлом», «тонкое место», «врата». Алхимик Вальтер Эллингтон — основатель рода — знал об этом и даже пытался как-то упорядочить, «запечатать» эту аномалию. Именно этим объяснялось такое скопление призраков. Они были не случайно задержавшимися в этом мире духами, а скорее… стражниками, якорями, мешающие тонкой ткани реальности в этом месте окончательно расползтись по швам. Но и они уже не справлялись.

В последнее время в замке стали слышны не только привычные постукивания и брань. Из глубин подвала, куда даже призраки заглядывали неохотно, временами доносился низкий, нарастающий гул, похожий на отдаленный стон, словно сама скала жаловалась на жизнь. Предметы в комнатах начинали вибрировать. Пыль на столах складывалась в странные, похожие на руны узоры. А однажды утром в большом зале обнаружили, что все портреты предков висят вверх ногами. Баронесса Агата была возмущена до глубины своей бесплотной души: «Это верх неприличия! Даже посмертно!».