Тени забвения

30 глава

Через три дня.
Голоса за экраном стали фоном. Я сидела на полу перед телевизором, обняв подушку, чувствуя, как сердце замирает при каждом новом слове диктора. Экран светился в темноте комнаты, как будто всё, что происходило за его стеклянной поверхностью, касалось другой реальности. Не нашей. Но это было о нас. Это было из-за нас.
— «Нейтан Ричардс, чиновник Министерства социальной защиты, обвиняется в сокрытии улик и пособничестве в масштабной коррупционной схеме, связанной с преступной сетью Артура Далота. Вместе с ним под следствием оказался подполковник полиции Харвис. Последний подозревается в том, что прикрывал действия банды и препятствовал расследованию. Напомним, Артур Далот уже осуждён за создание преступной организации, торговлю людьми и заказные убийства. Также Селеста Ричардс, находится в розыске — следствие подозревает, что она замешана в убийстве свидетеля.**»
Я выключила звук и на мгновение просто смотрела в экран, как будто могла заглянуть за кадр — туда, где всё начиналось.
Я гордилась нами.
Я сжала кулак, вспоминая мистера Винсента. Мы всё-таки добились правосудия. Как вы и хотели.
Но пока шли дела в новостях против Харвиса, Далота и Ричардса — я успела сделать кое-что ещё.
Я съездила домой.
Дорога к родительскому дому казалась бесконечной.
Мы с Йеном ехали по трассе, за окнами мелькали зелёные поля, редкие заправки, вывески придорожных кафе. Я смотрела на пейзаж, но мысли витали где-то в другом месте.
Сегодня я наконец узнаю правду.
Я столько лет жила с этой пустотой. С этими сновидениями, где появлялись картинки, не поддающиеся логике. Словно внутри меня была спрятана часть моей собственной жизни, но я не могла до неё дотянуться.
Почему я ничего не помню? Почему Йен из прошлого был так важен для меня? Почему бабушка, которая всегда казалась мне далёкой фигурой, в этих снах была такой близкой?
Йен вёл машину спокойно, не торопясь, но я чувствовала, что он время от времени бросает на меня взгляды.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О том, что сейчас узнаю вещи, которые изменят всё, — призналась я.
Йен молчал, но его рука легла поверх моей ладони на подлокотнике. Лёгкий, короткий жест поддержки.
Я вздохнула.
Отношения с родителями всегда были непростыми. Когда я была маленькой, мама уделяла мне много внимания, но как только родился Итан, всё изменилось. Она работала ещё усерднее, зарабатывала больше, заставляла меня учиться, читать книги, в которых не было ни капли вымысла. Я должна была стать умной, дисциплинированной, успешной.
Но чем старше я становилась, тем сильнее мне хотелось сбежать от этого. Я погружалась в художественную литературу, искала себя в историях про приключения, детективные загадки, сложные судьбы. А потом поняла, что хочу писать.
Когда я сказала родителям, что собираюсь стать журналисткой, они были… не в восторге. Но я поступила, отучилась и уехала в большой город, наконец-то получив свободу.
А теперь я возвращаюсь обратно.
Машина свернула с трассы на узкую дорогу, ведущую к нашему дому. Здесь почти ничего не изменилось. Те же старые фонари, редкие автомобили, ухоженные лужайки перед домами.
И вот впереди показался до боли знакомый дом.
Я глубоко вдохнула.
Йен заглушил двигатель.
— Готова? — спросил он.
Я кивнула. Хотя внутри всё кричало, что нет.
Но прежде чем открыть дверь, я услышала его голос:
— Подожди. Прежде чем мы выйдем… я хочу тебе кое-что показать.
Он закатал рукав голубой рубашки, и я заметила на его запястье тонкий, разноцветный браслет из резинок — уже чуть растянутый временем, но аккуратно сохранившийся.
Я нахмурилась, посмотрев на него с вопросом.
Йен улыбнулся — мягко, немного грустно.
— Перед тем, как ты уехала… ты подарила мне его. Мы тогда обменялись подарками. Ты — этот браслетик, сделанный своими руками. А я… — он усмехнулся, — спиннер. Золотистый, с чёрными вставками. Ты тогда сказала, что он тебе будет напоминать обо мне.
Я почти слышала свой смех в том далёком детстве, но образ был туманным, как будто не моим.
— Прости, Йен, — прошептала я и осторожно коснулась его запястья, где лежал тот самый браслет. — Я не помню этого.
Он кивнул, поправил очки и продолжил:
— В тот день, когда ты нашла бумажку с именами… меня не было дома. Я уехал утром.
— Да, — кивнула я. — Я помню, то утро без тебя.
Йен посмотрел на браслет, и в его взгляде мелькнуло что-то очень личное, нежное.
— Я ездил домой. Искал его. Думал, что, может, он давно затерялся, но… — он поднял руку, пошевелил запястьем, — всё это время оказывается я его хранил. Не потому, что знал, что ты вернёшься. А потому, что не хотел забывать.
Я посмотрела на него, и в груди защемило. Он всё это время помнил нас. Меня. Ту девочку, которую я так отчаянно пыталась вернуть в своих снах.
И вдруг между нами не осталось ни прошлого, ни настоящего, ни воспоминаний, ни потерь — только этот момент, наполненный тишиной и его тёплым взглядом. Я не раздумывала. Просто потянулась вперёд, дотронулась до его щеки и, затаив дыхание, поцеловала.
Он замер на долю секунды, будто не верил, что это происходит наяву, а потом притянул меня ближе и ответил. Его рука скользнула в мои волосы, мягко, бережно, словно он боялся разрушить что-то хрупкое. А я просто тонула — в этом поцелуе, в этом тепле, в нём.
Всё вокруг перестало существовать. Не было ни детской боли, ни пустоты от потерь, ни воспоминаний, которые я так долго пыталась собрать по кусочкам. Была только я. И он. Наш поцелуй — долгий, настоящий, наполненный всем, что не было сказано словами.
Когда мы, наконец, отстранились, оба дышали чаще, чем обычно. На мгновение наши лбы соприкоснулись, и я увидела в его глазах не только тепло, но и веру. Веру в нас. В то, что теперь всё будет иначе.
— Пойдём? — спросил он, чуть хриплым голосом.
Я кивнула, не в силах пока говорить. Мы вышли из машины, и мир снова начал двигаться — но уже немного по-другому.
Дом родителей выглядел так, будто сошёл со страниц дизайнерского журнала. Современная архитектура с ровными линиями, панорамные окна, терраса с плетёной мебелью. Несмотря на свою новизну, он не казался холодным и безликим — наоборот, в нём чувствовалась забота и уют.
Дом располагался в зоне дач, но был построен с размахом: аккуратный фасад, крытая веранда, ухоженный газон. Огород, разбитый за домом, был утопающим в зелени уголком, а вдоль тропинки к входу раскинулись клумбы с цветами самых разных видов. Я знала, сколько времени мама тратит на уход за ними — могла часами пересаживать, подрезать, следить за их состоянием. Это было её тихое удовольствие, её способ отвлечься от всего остального.
Чуть в стороне, среди деревьев, я заметила качели. Сердце сжалось от неожиданного воспоминания.
Я помнила, как в детстве забиралась туда с книгой и, неспешно покачиваясь, читала до тех пор, пока мама не звала меня ужинать. Иногда я просто закрывала глаза и слушала ветер, представляя себя в другом мире, полной приключений и загадок.
Вдоль забора стояли две машины. Обе — чёрные, одна Audi, вторая — массивный внедорожник. На номерах красовалась одинаковая последовательность цифр и букв. Я усмехнулась про себя. У кого-то парные свитера, а у моих родителей — парные номера.
Во дворе, в тени раскидистого дерева, располагалась беседка. Издалека я увидела знакомые фигуры: отец, чуть подавшись вперёд, изучал доску, а напротив него сидел мой младший брат, Итан. Они играли в шашки.
Я на секунду замерла, наблюдая за ними. Отец всё так же выглядел сдержанным, собранным, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Итан же, наоборот, сидел расслабленно, в футболке и джинсах, и, похоже, был полностью погружён в игру.
Я глубоко вдохнула.
Пора.
Я толкнула калитку, и она мягко щёлкнула. Мы с Йеном вошли во двор.
Я не держалась за его руку. Это был дом моих родителей, и сейчас для меня было важнее встретиться с семьёй, чем демонстрировать отношения.
Как только я сделала пару шагов, отец поднял голову. Наши взгляды встретились.
А затем Итан обернулся и замер с лёгким удивлением он вскочил с места и, не раздумывая, бросился ко мне. Его шаги были быстрыми, стремительными, словно он боялся, что я исчезну, если замешкается. Я не успела даже подготовиться — он буквально влетел в мои объятия, и я крепко его обняла, покружив в воздухе.
— Ух, какой ты тяжёлый стал! — воскликнула я, опуская его на землю. — Ты что, с тех пор только ел и рос?
Смеясь, я взъерошила его тёмные кудри. Те же густые тёмные брови, что и у отца, тот же взгляд с лёгким прищуром. В последний раз, когда я его видела, он был ниже, ещё совсем ребёнком, но теперь… Теперь он уже догонял меня по росту. И чем старше становился, тем сильнее в нём проявлялись черты отца.
Итан быстро отстранился и недовольно нахмурился.
— Эййй! Я уже взрослый! — возмутился он, тут же поправляя волосы.
Я рассмеялась, а он всё ещё сердито оглаживал непослушные кудри, но в уголках губ всё же пряталась улыбка.
В этот момент ко мне подошёл отец.
Он выпрямился, как будто только что вышел из строя солдат, и привычно сложил руки за спиной. Его взгляд сразу скользнул мимо меня — к Йену, стоящему чуть позади. В следующую секунду выражение лица отца стало каменным. Он не произнёс ни слова, но в его глазах читалось всё: подозрение, сдержанность и то невыразимое «я слежу за тобой», которое он всегда умел транслировать молча.
Бен Райт с возрастом почти не изменился — по крайней мере, так говорили окружающие.
Когда я была маленькой, у него были волосы цвета смолы, густые и блестящие. Теперь они посерели, особенно на висках, но седина не делала его старше — скорее, придавала вес. Он носил её с достоинством, как что-то заслуженное.
На нём была тёмно-синяя рубашка, заправленная в строгие чёрные брюки, всё сидело безупречно. Даже после долгого дня он выглядел так, будто готов выйти на сцену или провести важную встречу. Это был мой отец — человек с идеальной выправкой, непроницаемым лицом и голосом, который никогда не повышал, но заставлял слушаться.
Я почувствовала, как Йен чуть напрягся, но не отвёл взгляда.
Повисла напряжённая пауза.
А затем отец посмотрел на меня.
— Ривьера, — просто сказал он.
Я глубоко вдохнула.
— Папа.
Он коротко кивнул, затем шагнул ко мне и обнял.
Я закрыла глаза, позволив себе на секунду почувствовать этот момент. Долгие годы я не приезжала сюда, долгое время у нас не было нормальных разговоров. Но сейчас… сейчас это было важно.
Когда он отстранился, его лицо снова стало строгим, но в глазах всё же мелькнуло что-то тёплое.
А затем я услышала звук шагов.
Я подняла голову и увидела, как на крыльце появляется мама.
Она вышла неспешно, стряхивая с рук остатки земли, но когда её взгляд упал на нас, её движения замерли.
Её глаза расширились, когда она увидела Йена.
Она застыла на месте.
Я ожидала этого.
Я знала, что она не сможет просто так избежать разговора, не сможет отвернуться, сделать вид, что ничего не произошло.
Йен был живым доказательством того, что правду больше нельзя скрывать.
Я встретилась с её взглядом.
— Привет, мама.
Мама стояла на крыльце, как будто приросла к доскам под ногами. Не шагнула навстречу, не махнула рукой, не улыбнулась. Просто смотрела — в упор, пристально.
Кэтрин Райт никогда не была женщиной, которая теряется или теряет контроль. Даже сейчас, в этой хрупкой паузе между прошлым и будущим, она держалась прямо, с выверенной осанкой, как будто перед ней не дочь, а деловой партнёр с опозданием на встречу.
Она была высокой, в той же своей странной, всегда отличающейся манере одеваться: ярко-оранжевая льняная рубаха, заправленная в чёрные беговые штаны. Светло-коричневые волосы, подстриженные аккуратным каре, обрамляли лицо, подчёркивая резкие скулы и правильные черты. Но взгляд… этот взгляд.
Большие, миндалевидные глаза были холодными и проницательными. Словно рентген — не просто смотрели, а просвечивали насквозь. Отстранёнными, почти рептильными.
Я всегда говорила, что у неё взгляд как у змеи, и Лиа, кстати, была со мной полностью согласна.
И вот этот змеиный взгляд впервые за долгое время встретился с моим.
Но, несмотря на это, мама всегда была красивой женщиной. Многие говорили, что мы с ней похожи, и когда я слышала это в детстве, то воспринимала как комплимент.
Сейчас же она выглядела так, будто за одну секунду мысленно пересчитала все возможные исходы нашего разговора.
Наконец, она сделала шаг вперёд.
— Ты всё-таки приехала, — произнесла она ровным голосом и попыталась улыбнуться, но в её выражении читалось напряжение.
Я внимательно посмотрела на неё.
— Да, вырвалась, так скажем, — ответила я, стараясь не выдавать эмоций.
— Ривьера! — Итан снова потянул меня за руку. — А я видел тебя по новостям! Говорят, ты раскрыла большое дело!
— Да, дочка, — поддержал его отец, слегка приподняв брови. — Мы гордимся тобой.
— Я уже всем похвастался, что мою сестру показывают по новостям! — с гордостью добавил Итан, на секунду забыв, что минуту назад пытался выглядеть взрослым.
Я улыбнулась ему. Он всегда был таким — непоседливым, энергичным, шалунишкой. Вечно куда-то лез, вечно что-то вытворял.
Но тут голос подала мама.
— А кто этот молодой человек? — спросила она, бросив быстрый взгляд на Йена, но тут же нервно оглядываясь по сторонам.
Я скрестила руки на груди.
— Не делай вид, что не знаешь его, мама, — произнесла я серьёзным тоном.
Она сжала губы, но ничего не сказала.
Я сделала шаг вперёд.
— Я приехала, чтобы ты наконец сказала мне, что же тогда случилось. И где бабушка.
Мама побледнела.
Я заметила, как её пальцы, всё ещё испачканные землёй после работы в саду, слегка подрагивают.
Она медленно посмотрела на отца, потом снова на меня.
— Что ж… раз ты уже знаешь… — её голос звучал тихо, но в нём не было привычной твёрдости. — Тогда проходите в дом.
— Итан, иди поиграй во дворе, — сказала я, оборачиваясь к брату.
Он тут же надулся.
— Почему? Я тоже хочу послушать!
Я закатила глаза, достала из кармана несколько купюр и протянула ему.
— Вот, иди купи себе что-нибудь вкусное потом.
Он скрестил руки на груди, будто раздумывая, но когда увидел деньги, на его лице тут же появилась широкая улыбка.
— Ладно! — бодро сказал он и, выхватив купюры, умчался прочь.
Я покачала головой. Всегда работает. Удивительно.
Йен слегка усмехнулся, но ничего не сказал.
Мы с ним последовали за родителями в дом.
Внутри всё было аккуратно, чисто, сдержанно. Интерьер напоминал журнальную обложку: минимум личных вещей, всё идеально расставлено, каждая деталь на своём месте. Стены светло-бежевого оттенка, деревянный пол, широкие окна с тяжёлыми серыми шторами. В гостиной — кожаный диван, стеклянный журнальный столик и шкаф с книгами. В воздухе витал тонкий запах кофе и чего-то цветочного — возможно, маминого парфюма.
Но ощущение уюта здесь почему-то не было.
Мы сели за массивный деревянный стол на кухне. Я заметила, что мама нервно поправляет рукава кофты, а отец сжал ладони в замок, глядя перед собой.
— С чего начнём? — спросила я, скрестив руки на груди.
Мама перевела на меня взгляд.
— С самого начала, — произнесла она.
Она посмотрела на отца, тот медленно кивнул.
Мама подняла глаза, задержав взгляд на Йене. В её глазах отразились воспоминания — далёкие, но, судя по всему, до сих пор живые.
— Раньше мы жили в другом месте, — начала она. — Вместе с бабушкой. У нас были хорошие соседи, а среди них — семья Декартов.
Я затаила дыхание.
— Твоя бабушка была близко дружна с его бабушкой, — мама сделала кивок в сторону Йена. — Они могли часами сидеть во дворе, болтая обо всём на свете. А пока они разговаривали, ты играла с Йеном.
Она слегка улыбнулась, будто снова видела перед собой ту картину.
— Вы были не разлей вода. Всегда что-то вытворяли… Хотя, если быть честной, начинала обычно ты, а он просто присоединялся.
Отец кивнул, соглашаясь, а Йен усмехнулся.
— Хорошие времена были, — тихо добавил он.
Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.
Это объясняло так много. Всё то необъяснимое тёплое чувство, которое я испытывала рядом с ним. Все те сны, что не давали мне покоя.
— Нам с твоим отцом предложили работу в другом городе, — продолжила мама, снова становясь серьёзной. — Там был более высокий заработок, и мы решили переехать. Конечно, не могли оставить бабушку одну, поэтому она поехала с нами.
Я заметила, как мама едва заметно сжала пальцы на подлокотнике стула — белые костяшки выдали её напряжение.
— Когда мы сообщили соседям… семья Йена очень расстроилась, — сказала она тихо.
Я повернулась к нему, словно нуждалась в подтверждении.
— Ты помнишь?
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах — впервые за весь разговор — появилось что-то мягкое, почти детское.
— Да, — выдохнул он. — Помню.
— Вы с ним не хотели разлучаться, — продолжила мама, покачав головой. — Держались друг за друга, будто понимали, что теряете что-то важное…
Она замолчала на секунду. — Но что мы могли сделать? Решение уже было принято.
В её голосе дрогнула интонация — еле уловимая, но колющая. То ли сожаление. То ли вина.
— Мы загрузили вещи в машину и поехали, — проговорила она почти беззвучно.
Мир вокруг словно сгустился. Воздух стал плотным, липким.
— Но через несколько часов после отъезда…
Моё сердце застучало в груди громче, чем я могла вынести.
— В нас врезался дальнобойщик, — произнесла она.
Слова повисли в воздухе, как лезвие, от которого нельзя увернуться.
Я сжала пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. Горло сжалось, как будто кто-то медленно затягивал петлю.
— Бабушка…
Мама закрыла глаза. Лицо её на миг исказила боль, как будто и сейчас, спустя годы, это было невыносимо произносить.
— Она погибла на месте.
Всё внутри меня оборвалось. Словно какая-то нить, которой держалась моя внутренняя равновесие, просто лопнула.
— А ты… — она снова взглянула на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме чистой, выстраданной правды. — Ты получила тяжёлую черепно-мозговую травму. Долго была без сознания. Мы… не знали, проснёшься ли вообще.
Я едва дышала.
И вдруг, как молния, всё стало на свои места.
Вот оно.
Вот откуда были эти сны.
Эти визги шин, от которых внутри всё сжималось.
Яркая вспышка света, вспоротая тишина.
Глухой, влажный удар — как будто кто-то выронил чью-то жизнь на асфальт.
И крик. Пронзительный, женский…
Он всегда был где-то вдалеке, но я слышала его каждую ночь.
Бабушка…
Бабушка тянула ко мне руки, сквозь белесый туман, сквозь боль и страх.
Я пыталась добежать, докричаться — но каждый раз её лицо исчезало в дымке. И оставалась только пустота.
Я столько лет не понимала, почему сердце вырывается из груди при звуке сирены. Почему в больничной белизне становилось страшно до одурения. Почему в памяти — как заноза — застрял образ детских ладоней, стиснутых в отчаянной попытке не отпустить.
Теперь я знала.
И это знание разрезало меня изнутри, но, одновременно, наконец-то дало понять, почему я чувствовала себя разбитой. Почему мне всё время чего-то не хватало.
Потому что часть меня… погибла вместе с ней.
.
— Ты была без сознания несколько дней, — тихо сказала мама.
Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— А когда очнулась… ничего не помнила.
Её голос дрогнул, и она отвела взгляд в сторону, будто ей нужно было собраться с мыслями. На секунду воцарилась тишина — гнетущая, наполненная всем тем, что не было сказано за эти годы.
Потом она глубоко вздохнула, и в её лице появилось то выражение, которое я не видела давно — материнское, настоящее, полное горечи и любви одновременно.
— Мы… Мы много работали. Очень. И на тебя почти не оставалось времени… — её голос стал тише, почти извиняющимся. — Тебя вырастила бабушка. До восьми лет она была для тебя всем. Твоим миром, твоим домом. Ты её обожала… Любила, наверное, даже больше, чем нас.
Я почувствовала, как ком подкатывает к горлу.
Бабушка. Образ, который всегда был такой неясный, будто кто-то стёр его ластиком. А теперь он обретал форму — не призрачную, а тёплую, настоящую.
Мама посмотрела на отца, и он, будто поняв, что её голос вот-вот сорвётся, подхватил:
— Когда ты пришла в себя… врачи сказали, что твой мозг просто… закрылся. Это, знаешь, как будто щёлкнуло внутри — защита.
Он говорил ровно, но в его глазах отражались годы молчания.
— Они объяснили, что твоя память заблокировалась, чтобы ты не сошла с ума от боли. Чтобы не помнить то, через что прошла.
Он тяжело выдохнул, словно выдавливая из себя вину.
— Мы боялись. Всё рассказать — значило снова разбить тебя. Снова ранить. А мы… мы просто не вынесли бы это. Врач сказал, что, возможно, ты всё вспомнишь со временем. И что пока — лучше… не трогать.
Я опустила взгляд, и мне показалось, что земля под ногами чуть дрогнула.
Все эти годы я рвалась к истине, выискивая обрывки памяти, строя догадки, мучая себя вопросами.
А она… она всё это время была здесь. В каждом взгляде. В каждом недосказанном слове. В том, как они осторожно выбирали темы, как отворачивались, когда я задавала «неудобные» вопросы.
Я просто не хотела видеть.
Я закрыла глаза. Всё внутри меня сжималось — от ярости, от боли, от облегчения.
Я не знала, как с этим жить. Но теперь хотя бы знала, с чего начинать.
Я глубоко вдохнула, прочувствовав каждый вдох — как будто заново училась дышать.
Потом медленно поднялась.
альбомом.
Родители настороженно посмотрели на меня, но я не дала им времени на вопросы. Просто шагнула вперёд и обняла их.
Мама на долю секунды напряглась — будто не ожидала этого — а потом крепко-крепко сжала меня в ответ, словно боялась отпустить.
Отец молча положил ладонь мне на спину, и его пальцы дрогнули, будто он тоже сдерживал эмоции.
— Прости нас, — прошептала мама мне в волосы.
Я не ответила. Не могла. Просто стояла, слушая их дыхание, вдыхая этот момент, как будто он был последним глотком воздуха после долгого погружения в темноту.
Прошло несколько минут — или вечность — прежде чем мама вдруг отстранилась и тихо сказала:
— Подожди.
Она встала, не глядя на нас, и вышла из комнаты. Мы с отцом переглянулись, и я заметила, как у него дрожит уголок губ — он держался, но едва.
Мама вернулась через минуту, держа в руках большой, немного потрёпанный фотоальбом с жёлтыми страницами.
Она положила его на стол и раскрыла где-то посередине, аккуратно, как будто прикоснулась к чему-то священному.
Мама провела пальцами по краю страницы, как будто боялась потревожить воспоминания. Её голос звучал мягко, почти шёпотом:
— Мы уже думали, что ты никогда не вспомнишь это…
Она бросила взгляд на отца, и тот чуть заметно кивнул, словно поддерживая её мысль.
— Но, похоже, благодаря Декарту… — она задержала взгляд на Йене, — который теперь стал взрослым мужчиной, ты всё же пришла к истине.
В её глазах мелькнула благодарность, тихая, искренняя. Йен ответил ей коротким, почти незаметным кивком — сдержанно, но с тем самым теплом, которое невозможно подделать.
Отец, до этого молчавший, заговорил низким голосом:
— Думаю, это не просто случайность, что вы встретились снова… спустя столько лет.
Он посмотрел на нас обоих так, будто только сейчас по-настоящему увидел — не ребёнка и её друга, а взрослых людей, вернувшихся к чему-то важному.
— Наверное, судьба знала, когда настало время вернуть тебе всё, что когда-то было отнято.
И в этом взгляде… было всё: вина, гордость, облегчение — и надежда.
Первое фото — я, совсем кроха, сижу на коленях у бабушки.
У неё были тёмно-красные волосы, собранные наверху крабиком. Белая блузка чуть сползала с плеч, на ней — лёгкие бирюзовые брюки, словно лето никогда не заканчивалось. Она сидела на деревянной скамейке у дома, крепко обнимая меня, и её улыбка была такой живой, будто вот-вот вырвется из кадра и рассмеётся.
Я провела пальцами по фотографии. Горло сжалось.
— Она тебя обожала, — сказала мама тихо. — Говорила, что ты её маленькое солнце.
Дальше были кадры, где мы с Йеном бегаем по лужайке — я в розовом сарафане, он в поцарапанных джинсах и с хулиганской улыбкой. На одном фото он тянет меня за руку к шлангу с водой, а я смеюсь, мокрая и босиком.
Я не заметила, как слёзы начали стекать по щекам. Это было… моё. Моя жизнь, моё прошлое, моя бабушка. Всё, что я так отчаянно искала.
Я посмотрела на них. На своих родителей. Таких настоящих, уставших, уязвимых.
— Спасибо, — прошептала я.
Мама кивнула и перелистнула страницу.
А я вглядывалась в каждое фото, словно возвращала себе кусочки души.
Прошло ещё немного времени. Мы с Йеном посидели с семьёй за чаем, вспоминая что-то хорошее, слушая истории о детстве, которых я не помнила. Даже Итан присоединился, сияя от удовольствия, что может рассказать мне что-то, чего я не знаю.
Но вскоре вечер начал сгущаться, и мы поняли, что пора ехать.
Я вышла во двор, чувствуя на себе их взгляды.
— Ты же приедешь ещё? — спросил Итан, стоя на крыльце.
Я кивнула.
— Конечно.
Он улыбнулся.
— Только без этого твоего репортёрского блокнота, а то ты вечно в расследованиях.
Я рассмеялась, а затем, обернувшись в последний раз, села в машину.
Йен завёл двигатель, и мы выехали со двора.
Я смотрела в окно, наблюдая, как огоньки их дома становятся всё дальше.
Теперь я знала все.
Вдруг меня из воспоминаний вывел стук в дверь, после того как мы раскрыли дело я переехала обратно в свою квартиру, хоть Йен и был против.
Я открыла.
На пороге, опершись на дверной косяк, стоял Йен. В серой рубашке с закатанными рукавами, с лёгкой тенью щетины на лице, он выглядел так, словно только что вышел из какого-нибудь кино о детективах.
— Ну что, звезда новостей, ты довольна?
Я усмехнулась, скрестив руки на груди.
— Довольна — не то слово.
Он шагнул ближе, его взгляд стал мягче.
— И что теперь?
Я не отвела глаз.
— Теперь начинается новая глава.
Йен улыбнулся, но в его глазах читалось нечто большее — облегчение, признание, что теперь у нас обоих есть шанс.
Не сказав больше ни слова, он притянул меня к себе.
Я закрыла глаза, вдыхая знакомый запах его одеколона, ощущая, как его тепло проникает в самую глубину моей души.
Последний месяц всё изменил. Мы стали ближе, чем я могла себе представить. Йен, которого я когда-то считала холодным и отстранённым, оказался совершенно другим. Внимательным. Заботливым. Временами даже чересчур романтичным. Он раскрылся для меня с разных сторон, словно многогранный образ, который с каждым днём становился чётче.
Я вспоминала, как он внимательно слушал меня, когда я делилась своими мыслями. Как незаметно заботился, когда я уставала. Как мог просто молчать рядом, но при этом давать мне почувствовать, что я не одна. Его спокойная уверенность, его лёгкие, порой дерзкие шутки, его способ смотреть на меня, будто я — единственная женщина в этом мире. Я не ожидала, что мы будем вместе. Всё случилось так стремительно и… естественно. Будто само время, сама судьба решила свести нас после стольких лет разлуки. Будто наш путь был прерван, но теперь продолжился с того самого момента, где мы когда-то остановились.
Я прижалась к нему крепче, позволяя себе на мгновение забыть обо всём, кроме этого момента.
— Думаешь, это судьба? — тихо спросила я, едва отстранившись, чтобы заглянуть в его глаза.
Йен усмехнулся, легко касаясь моих волос.
— Если так, то она у нас с очень странным чувством юмора.
Теперь, когда прошлое больше не было тенью, нависшей надо мной, я могла наконец-то смотреть в будущее.
И я знала, что в этой новой главе Йен будет рядом.