Тот, кого нельзя вызывать

✧ 6 ✧

Дорога в Пожарища заняла четыре дня на небольших санях, которые мы одолжили, не бесплатно, у деревенского старосты. Я сидел рядом с Марусой, закутанный в свой новый, простой, хотя и теплый плащ, чтобы хоть как-то скрыть крылья. Я старался прижимать их покрепче к спине, но они все равно были заметны: на спине бугры, из-под полы торчат краешки черных перьев. Пейзаж вокруг был унылым и белым: бескрайние заснеженные поля, изредка прерываемые островками густого леса. Воздух звенел от мороза, и каждый наш выдох превращался в густое облачко пара.

Маруса без умолку болтала, пытаясь меня успокоить. Рассказывала про отца, Осипа — молчаливого, крепкого как дуб, мужчину, который мог часами чинить забор и не сказать при этом ни слова. Про мать, Любаву, — хлопотливую, вечно суетящуюся женщину с добрыми глазами и золотыми руками, которая умела испечь такой пирог, что «вилку с ним проглотишь». Про их дом, большой, крепкий, с резными наличниками, который отец построил сам. Про их корову Зорьку, про петуха Грозного, который терроризировал всех окрестных домашних животных, некоторых соседей и случайных неосторожных прохожих.

Я слушал, и в моем воображении вырисовывалась картина идиллии, столь чуждой мне, что казалось, я еду не в другую деревню, а отправляюсь в другой, следующий мир. Мой мир пропах страхом, завистью и кровью. Их мир пах свежим хлебом, навозом и дымом из трубы.

— А они точно… не будут бояться? — не удержался я от вопроса, когда на горизонте показались дымовые столбы.

— Ну… могут немного испугаться поначалу, — честно призналась Маруса.

— Но ты же не будешь рычать на них и щерить клыки, правда?

— У меня нет клыков, — обиженно буркнул я.

— Я знаю, милый, я пошутила, — она ласково дотронулась до моей руки, державшей поводья.

— Просто будь собой. Только, пожалуйста, не упоминай при маме про злобных ужасных обитателей твоего мира и не рассказывай про их рога и клыки. Она это не оценит.

Село Пожарища оказалось намного больше Забродья, которое тоже не было совсем уж мелким. Избы стояли теснее, все они топились, так что дым из труб поднимался густой и жирный. Чувствовалось, что люди здесь живут не бедствуя. На пригорке виднелся храм, сложенный из светлого кирпича. Его центральная башня венчалась сияющим шпилем. Видно, прихожане не пожалели денег, чтобы порадовать Богиню. Дорога к храму была расчищена от снега и хорошо утоптана.

Сани подкатили к крайнему дому на широкой улице, действительно большому, крепкому, с резными наличниками, покрашенными в белый цвет. Поодаль во дворе возвышался деревянный сарай, откуда доносилось приглушенное мычание и чье-то блеяние.

— Ну, вот и приехали, — выдохнула Маруса, и я почувствовал, как ее пальцы сжали мою руку.

Моя собственная ладонь была влажной от волнения.

Дверь распахнулась еще до того, как мы успели слезть с саней. На пороге возникла женщина. Невысокая, круглолицая, с проседью в темных волосах, которые она спешно накрыла цветастым платком. На ее лице расцвела улыбка.

— Марусенька! Родная моя! — она бросилась к нам по тропинке.

Ее валенки проваливались в снег, который валом лежал по краям дорожки. Ее не успели расчистить пошире.

— Мама! — Маруса утонула в ее объятиях.

Я остался сидеть в санях на самом краешке сидения, чувствуя себя полнейшим идиотом. Мне нужно было слезать. Представляться. А я не мог пошевелиться.

Следом за женщиной появился мужчина. Высокий, плечистый, с густой седой бородой и спокойными, внимательными глазами. Осип. Он молча наблюдал за сценой, а потом его взгляд нашел меня. И застыл.

Я увидел, как его глаза, светлые и ясные, постепенно округляются. Как медленно, очень медленно отступает радость от встречи с дочерью, уступая место нарастающей тревоге и леденящей душу настороженности. Он смотрел на меня. На мои крылья, которые я безуспешно пытался вжать в спину. На мои острые уши, торчащие из-под прядей волос. На мое бледное, нечеловеческое лицо.

Любава, наконец, отпустила дочь и тоже повернулась ко мне. Ее взгляд скользнул по мне. Улыбка на лице не исчезла, а замерла, превратилась в нечто застывшее и недоуменное. Она моргнула. Еще раз. Потом медленно, как бы не веря своим глазам, подняла руку и осенила себя обережным знаком.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только далеким отголоском собачьего лая.

— Мама, папа, — голос Марусы прозвучал нарочито бодро, словно она не замечала невероятной неловкости происходящего.

— Это Стрихнилий. Мой… помощник.

Я понял, что дальше сидеть нельзя. Собрав всю свою демоническую волю в кулак, я сполз с саней и выпрямился во весь свой немалый рост. Капюшон плаща, спал полностью. Черные крылья рефлекторно расправились, визуально сделав меня объемнее, чем я был. Я видел, как Осип непроизвольно сделал шаг вперед, пытаясь прикрыть собой жену. В его руке вдруг оказалась большая деревянная ложка — не оружие, но уже что-то.

— Здравствуйте, — выдавил я.

Мой голос, обычно низкий и немного сиплый, прозвучал неестественно громко в этой деревенской тишине.

— Меня зовут Стрихнилий. Я… демон.

Любава ахнула и снова сотворила обережный знак. Осип сжал черенок ложки так, что костяшки его пальцев побелели.