Ты будешь моей! Я больше не спрашиваю

Пролог

Максим громов

Дверь открывается, и меня словно выбрасывает назад. На секунду. В то место, где я был слабым.

Она входит спокойно, собранно, и в этом движении — полное отсутствие меня.

Яркие рыжие волосы. Не те мягкие пряди, к которым когда-то хотелось прикоснуться случайно, будто нечаянно. Сейчас они подчинены лежат ровно, строго.

Чёрное платье, белый пиджак. Всё строго. Всё закрыто. И всё равно взгляд предательски цепляется за линию груди — и внутри вспыхивает злость.

Вот видишь? Ты всё ещё тот самый мальчик.

Я ненавижу эту мысль. Она поднимает глаза.

Серые, холодные. И… не узнает. Не задерживается взгляд. Не ищет во мне прошлого. Я для неё — просто ещё один мужчина за столом.

— Виктория Кравцова? — мой голос ровный.

— Да. Добрый день. — Уверенно. Без кокетства. Без желания понравиться. Лишь еле заметное движение губ — не улыбка, а знак вежливости.

Она больше не фея. И я больше не смотрю на неё снизу вверх. Но и она смотрит на меня прямо, словно мы равные.

Я киваю на кресло. Она садится прямо, как человек, который давно знает себе цену.

Я хватаю её личное дело. Резко. Почти зло.

Листаю.

Пальцы напряжены — и это злит ещё сильнее. Тело помнит. Как будто мне снова двадцать, и я стою в институтском коридоре, мну в кармане билета на концерт — купленные для неё, и не понимаю, как к ней подойти.

Образование. Проекты. Рост. Резюме сильное. И я не удивлён.

Она и тогда была отличницей. Не показной — настоящей. Не зубрилой, она все схватывала на лету.

Конечно, ты устроилась хорошо. Ты не могла иначе.

Листаю дальше. И натыкаюсь на строку, от которой внутри что-то окончательно срывает.

Семейное положение: замужем.

Читаю это слово и чувствую странное — не ревность. Ревность — это когда ты боишься потерять то, что у тебя есть. У меня её никогда не было. Это злость на сам факт. Будто кто-то поставил печать на том, что я ещё даже не успел взять в руки.

Задерживаю взгляд на этой строчке дольше, чем нужно. Заставляю себя оторваться.

Передо мной — не миловидная девушка с румянцем и скромной улыбкой. Передо мной холодный, расчётливый специалист. Собранный и опасный. И это восхищает.

— Условия обсудили? — спрашиваю я.

— Да. — Коротко, чётко. В ней есть всё, что я ценю, но сейчас меня злит её собранность, холодность, сдержанность.

Откидываюсь в кресле, хочу добавить себе раскрепощённости, спокойствия, хотя бы создать видимость этого.

— Начнём с проекта. — Беру папку со стола и подталкиваю её к Виктории. — Я хочу, чтобы вы вникли в него сразу. Через три дня вы едете со мной в командировку.

И именно в этот момент взгляд опускается на линию груди. Всего на секунду.

Чёрт.

Я почти физически одёргиваю себя. Если бы мог — влепил бы себе по щеке. Это недопустимо. Глупо. Слабо. Непрофессионально. Я не мальчишка, которого трясет от вида женщины! Я не тот глупый ботан в очках. Я тот, за кого борются, тот, кто теперь выбирает!

Но поздно.

Она заметила.

Никакой сцены, никакого вопроса. Только пальцы на папке сжимаются чуть сильнее, но через мгновение контроль возвращается на место.

— Поняла, — говорит она, сухо, холодно.

Я встаю, протягиваю свою руку.

— Добро пожаловать в нашу команду. Надеюсь, мы сработаемся.

Мы жмём друг другу руки. Её ладонь в моей — уверенная, спокойная. Моя — напряжённая. Контроль эмоций, который мне обычно дается легко, сейчас забирает слишком много сил.

Я не могу отпустить её руку. Внутри поднимается тупое, стыдное желание доказать:

Ты меня не выбрала. А теперь смотри.

Секунда затягивается. Неловкая, опасная. Но Виктория не отпускает мою ладонь, хоть и уже заметила, что рукопожатие длится слишком долго. И я отпускаю её ладонь.

Она уходит не оглядываясь. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Да, она больше не девочка из института, не Вика, она действительно стала Викторией.

Кабинет снова стерилен и спокоен. Только папка лежит на столе — раскрытая. Мой взгляд возвращается к строчке про семейное положение.

Медленно закрываю папку.

Ты меня не выбрала. Ты меня даже не замечала.

А теперь ты здесь. И у меня достаточно власти, времени и терпения, чтобы этот штамп перестал что-то значить.