Убить злодейку

20

– Сначала я все отрицала… Затем отрицание превратилось в самобичевание. Я считала, что меня дискриминируют, потому что я была плохим ребенком

Мои родители всегда рассказывали мне о наших трудных обстоятельствах. Вероятно, они не хотели специально говорить мне об этом, ожидая, что я решу или разберусь с ними, но в то же время я верила, что у меня нет другого выбора, кроме как взяться за них.

Из-за того, что я была бедна, я выросла раньше других. Может быть, в то время я даже не знала, хочу ли я, чтобы меня похвалили, или нет. Потому что чем взрослее я становилась, тем больше гордились мной мои родители.

Поэтому, даже когда мои родители были более щедры к моему младшему брату, я терпела это, потому что думала, что моему младшему брату было бы легче сделать то, о чем я его просила, из-за наших семейных обстоятельств.

И все же, в конце концов, я больше не мог этого выносить, полагая, что дискриминация — это нормально, потому что мой младший брат был «добрее» к моим родителям.

Тогда каков стандарт «быть добрым»?

– В этом мире нет ни одного ребенка, который заслуживал бы дискриминации. Я не прощу своих родителей … Но знаешь что? Даже если ты не хочешь прощать, даже если ты ненавидишь это и обижаешься на это, я думаю, ты можешь пропустить это

Есть одна вещь, в которой я уверена после неоднократных попыток самоубийства снова и снова. Я все еще люблю свою семью. До такой степени, что воспоминания о том хорошем, что они сделали для меня, приходят на ум в первую очередь.

– Я собираюсь встретиться с ними снова и спросить их. Зачем они это сделали?

Почему-то я чувствовала себя непринужденно. После того, как я отпустила свое беспокойное и дрожащее сердце, мой разум внезапно прояснился. Я посмотрела прямо в глаза Энакину и улыбнулась, как будто он был частью моей семьи.

– Я вернусь, чтобы спросить.

Энакин посмотрел на меня, а затем кивнул, как будто он понял. Он задумался и больше не задавал никаких вопросов. Мы снова погрузились в молчание.

Я больше не чувствовала себя неловко.

К тому времени, когда мы прибыли в Рундол, уже взошло яркое утреннее солнце. Мы зарегистрировались в самом чистом и хорошем отеле поблизости.

Поскольку мы были одеты в относительно скромную одежду, а также потому, что никто в округе не знал Эрис в лицо, хозяин гостиницы принял нас за молодоженов. Хозяин гостиницы едва удержался, чтобы не затолкать нас в одноместный номер.

Поскольку я всю ночь ехала в экипаже, мое тело болело. Я сказала Энакину расслабиться, а затем попросила хозяина гостиницы принести воды, потому что я хотела принять ванну.

Вскоре после этого я услышала стук в дверь. Когда открыла дверь, чтобы впустить его, вошел ребенок вдвое ниже меня ростом, он стонал и нес деревянное ведро с теплой водой. Видя, как он сильно потеет, я почувствовала к нему жалость.

Даже в городе, где находился особняк Эрис, были развиты системы водоснабжения, и не только дворяне, но и богатые простолюдины жили с удобствами, похожими на современные ванные комнаты.

Будь то в Корее или здесь, кажется, что развиваться в основном в столице — одно и то же. Я дала ребенку две серебряные монеты за беспокойство и спросила

– Я впервые в Рундоле, ты знаешь какие-нибудь достопримечательности?

– О, да, конечно! Я живу здесь с самого рождения и знаю их очень хорошо! Вы ведь знаете, что Рундоль знаменит своим озером, верно? Некоторые люди приезжают посмотреть на озеро, потому что оно глубже и красивее, чем океан! Если вы спросите на стойке регистрации, они одолжат вам лодку!

Взволнованный ребенок продолжил и объяснил, что в деревне есть ночной рынок, а также другие интересные места. Я протянула ребенку еще одну монету, после чего он быстро вышел и запер дверь. Горячая вода немного остыла, так что теплая вода приятно обволакивала меня.

Прошло много времени с тех пор, как я могла мыться одна. Когда я была в особняке, горничные подняли шум и напоили меня, хотя я сказала, что хотела помыться одна. Честно говоря, это было удобно. Они вымыли мне волосы, высушили их…… Я хотела бы так жить в Корее, если бы у меня были деньги.

Мой разум был полон простых мыслей, заставлявших меня смеяться. Я вскипела, чтобы вымыть свое тело. Вымоюсь дочиста, оденусь, высушу волосы, оттяну веревку назад и отправлю ребенка на улицу с деревянным бочонком. Я заснула, лежа на кровати, завернувшись в одеяло.

К тому времени, когда я снова открыла глаза, солнце уже село. Я мог видеть полоску света, пробивающуюся через окно. Должно быть, это ночной рынок, о котором мне раньше рассказывал ребенок.

Хммм… Я тихо позвала Энакина.

Затем я мысленно сосчитала до цифры три,

Один, два, три.

– Вы звали меня?

– Да

Я была довольна и улыбалась, разговаривая с Энакином за дверью.

– Я собираюсь посмотреть ночной рынок. Приготовься.

С самого рождения Хибрис жил своей жизнью с необходимостью всегда за что-то держаться. Первой была пуповина его матери, затем край одеяния священника, и к тому времени, когда он осознал логику, он постиг истину, созданную Богом.

Причина, по которой у него не было другого выбора, кроме как жить, держась за что-то, заключалась в том, что его жизнь всегда была на краю пропасти. Жизнь, которую всегда можно спасти прямо перед катастрофой. Жизнь Хибриса была хуже, чем эта пропасть.

Поскольку в его жизни никогда не было отца, для него было естественно верить, что такого понятия, как отец, не существует. Однажды, когда он понял, что у всех семей есть «отец», Хибрис спросил свою мать, кто его отец.

Его мать дала ему пощечину, как только услышала вопрос. Это был первый раз, когда она прикоснулась к нему. Его мать казалась скорее удивленной, чем он из-за того, что она ударила его.

Но она не извинилась. Вместо этого она просто снова и снова напоминала ему, чтобы он никогда больше не спрашивал о своем отце.

Так родилось первое табу.