Угра: Кровь И Обреченность

Глава 8. Предел

Я никогда не могла много спать, поэтому понимала, что и после завтрака не усну, а поэтому оставив Мияффа сторожить дом, насколько бы безумно это ни звучало, пошла гулять по лесу, осмотреться, так сказать, потому что внизу, с пригорка, видела реку и даже несколько байдарочников.

Мой путь лежал через деревья и заросли кустарников, рвущих одежду и плоть, жалящую крапиву и ароматные поля земляники, залитые легким туманом и надеждой, с ароматом свежей полевой травы, сочных сладких ягод и светом несмелого рассвета, отражающегося в мириадах капель росы.

Невесело спускаться сквозь чащу царапающихся кустарников, заросли высокой жалящей крапивы, по скользким прошлогодним прелым листьям, опасаясь извазюкаться хуже хрюшки в грязевых ваннах, но сопутствующий ручеек весело журчал, нашептывая ритм праздничного марша, ведущего к победе.

Спустившись к самому краю, обнаружила неприступный обрыв с острыми камнями, берег слишком крутой, осыпающийся, сама река быстрая, много порогов, закрутит, легко уйти ко дну, а байдарочники идут вниз по течению по другому рукаву реки, за островком, и меня не увидят и не услышат.

Пройдя вдоль берега, уткнулась в еще один непроходимый овраг, и решила вернуться назад, а не найдя свих следов, просто начала карабкаться сквозь чащу наверх, где помню, был дом. Лес сгущался, словно страж, подсказывая, Оплот где-то рядом.

Казалось, вокруг сгустились не просто обычные деревья, а живые разумные существа: они дышали, думали, строили коварные планы, сгущали краски, вбирали свет и надежды, лишали солнца, оставляя в тени и тумане неведения.

Ветви сплетались все гуще, лишая прямых лучей солнца, сплетаясь в слегка подсвеченный свод, темный зеленый, тяжелый, низкий, затхлый, как воздух в забытой, веками закрытой, гробнице древнего Фараона с тысячелетним проклятием.

Влажная хвоя, горькие травы, прелая листва…

- О, мухомор, - удивилась, наткнувшись на большой гриб с яркой красной шапочкой, украшенной белыми точками, словно бриллиантами наряд в хорошо охраняемом музее.

Вдохнув влажный, сладковатый, пропитанный металлом, как кровь на языке, и грибами воздух, сорвала находку, решив засушить зачем-то. Корни под ногами шевелились, с неохотным скрипом расступаясь перед вновь появившейся мшистой тропинкой.

Вновь послышался робкий шепот ручья, но не парадный и праздничный, а тихий, лиричный, отзывающийся эхом серебряных колокольчиков.

Решив хоть напиться воды, вышла из чащи на журчащий звук, но остановилась у кромки леса. У ручья, струившегося серебром и чистым светом разлившегося в воде солнца, увидела Его.

Стоя на колене, он пил воду, наполненную светом, искрящуюся в лучах, ослепляющую меня. Его первозданная грация опасного хищника, замершего перед прыжком, заставляла затаить дыхание, сердце дробно забилось в ушах, на щеках расцветая жаром.

Взгляд невольно спустился мускулистому торсу, подсвеченному бликами от ручья, бледнеющего матовым старым благородным фарфором без единого изъяна. Спина, обрамленная сложенными крыльями, перья которых переливались перламутром черного жемчуга вперемежку с вороненой сталью. Блики темной радуги сверкнули в его черных волосах, спадавших за плечи, когда он медленно поднял голову и посмотрел на меня своими яркими желтыми глазами, застывшего золота, разглядела перламутровое свечение на лбу, словно там должен был быть рог. Безжалостно красивые черты лица, бросали мысли в смятение, напоминая женщину с портрета внутренней силой и способностью управлять лишь взглядом. Возможно, это их общее проклятие – сводить простых людей с ума своей неземной, потусторонней красотой.