Угра: Кровь И Обреченность

Глава 16. Предательское сердце

Кабинет, освещенный Мияффом, располагался глубоко под библиотекой. Он был темным и затхлым, а также холодным, как погреб или даже забытый склеп.

Я передернула плечами от понимания, нахожусь в личном пространстве человека, который давно умер, пусть и не по моей вине, но это было слишком напрягающим и неприятным тяжестью психологической и номинальностью этнической. Сколько нужно воли и противоречий, чтобы устоять, и не зайти в подобное место?

У каждого человека есть свои сокровенные уголки, и сколько прав мы имеем осквернять их своим присутствием и оценкой? Пусть это теперь и является собственностью смотрящего.

Меня немного раздражал густой, сладковато-гнилостный воздух, пропитанный пылью веков и флюидами угасших мыслей. Мияфф отбрасывал на стены рассеянный подвижный голубоватый свет, порождающий клубящиеся угловатые тени, наделенные собственной волей и жизнью. Они вытягивались и расползались, сжимались и танцевали, и при малейшем движении меняли очертания, словно живые пятна плесени.

Пространство кабинета было похоже на ловушку времени, замораживая все вокруг в нетронутом состоянии. Книжные шкафы с прогнувшимися полками под тяжестью фолиантов в кожаных переплетах с огненными трещинами, вздымались к спрятанному в бархатном мраке потолку, где замер источник мертвенного сияния. Густая, как черный ажурный шелк, паутина, тяжелыми гирляндами свисала с углов, трепетала на несуществующем сквозняке. В липких тонких нитях блестели жемчужные капли и пустые хитиновые панцири мумий когда-то попавшихся насекомых.

Посередине привлекал внимание массивный дубово-каменный стол, испещренный письменами, щербинами от ножа, фиолетово-черными кляксами, впечатанными в деревянную поверхность навеки.

Хаос, царивший на столе, давно стал особым порядком: кипы пожелтевших от времени завернутых свитков, разноцветные стеклянные пузырьки с высохшими зельями в осадок, длинное вороновое перо с засохшим бутоном черной розы на кончике, почерневшее золотое пресс-папье и подставка для перьев.

Леденящая душу тишина казалась остановившимся дыханием ожидания возвращения хозяина, вышедшего лишь на минуту за очередным экспериментом и готового вернуться в любой момент, но тщетно.

Мой блуждающий взгляд упал на него: вне области стола, в темном незаметном углу, точно выдавленном грузными танцующими тенями, большой в черной коже с темно-зеленым тиснением и золотыми вставками, дневник. Он отбрасывал блики, желтые, зеленые, голубоватые и лежал, словно его не пытались спрятать, а оставили очень заманчивой ловушкой, на которую могла попасться только безмозглая жертва. Могла ли я поддаться столь грубо оставленному приглашению к расставанию с жизнью?

Пожелтевшие страницы личного расширенного пространства скрывают секреты и боль, уложенные в переплет истлевших печатей, а прикосновение ожидалось ощущением под кончиками пальцев высохшей кожи давно умершего, истлевшего тела.

- Гадость! – пискнул Мияфф, пахнув огнем на это воплощение ловушки, моментально сжигая в голубом пламени молний, сжимающих весь угол в небесных цепях очищающего огня.

Выдохнув напряжение и сопротивление неведомой воле, сбросила наваждение и пелену, рассеянную вспышкой небесного света Мияффа.

Сев за стол, я провела рукой по щербатой поверхности, ожидая увидеть на ладони следы пыли, но та оказалась чистой. Отодвинув средний тонкий ящик, увидела тот самый дневник, призрак которого был в ловушке.

Сейчас он не выглядел таким отвратительно привлекательным, не манил тленом, не отталкивал ощущением мертвенности.

Моя воля, занимавшая мои мысли, оказалась несоизмеримо слабее жгучего любопытства, отравленного ощущения ловушки и страхом. Рука сама потянулась взять гримуар, пальцы осторожно, с благоговением прикоснулись к шершавой сухой обложке, чуть прилипавшей к коже. Тиснение и выпуклые рисунки приятно ощущались покалывающим морозом и холодом мрамора. Пальчики дрожали от волнения и переполняющих чувств, но раскрыв обложку, посмотрела на первую страницу с изображением бабочки с цветными витражными крыльями, как на дереве в центре сада. Крылья под моим взглядом отделились от страницы, и бабочка вспорхнула, осыпав мою ладонь искрами и пыльцой памяти с крыльев.

Густая тишина наполнилась призрачными звуками, уловимыми на уровне души и внутренней силы Огня, звучал призыв к прочтению истории моего обречения. Я понимала, дневник расскажет о грядущем для меня.

Страницы под пальцами ощущались сухой кожей большой теплой змеи, возможно, даже, они были сделаны из тонкой кожи с живота виверны. Круглые буквы, аккуратно выведенные темно-фиолетовыми чернилами, поползли перед глазами, прыгая на листе, леденящим душу танцем истины неминуемого.

«… Призрачная граница истончается с каждым вздохом Бездны. Ее дыхание – движение вселенной другого мира. Вдох напитывает ее малейшими всплесками живительной энергии нашего мира: потаенные страхи, невыраженная боль, оставленные во снах кошмары. Выдох – рождение этого всего во плоти, искаженными монстрами с гипертрофированным пониманием правильного, несущими нам зло. Сад является легкими для Бездны, но Древо Памяти в нем хранит все воспоминания, историю о произошедшем с самого начала построения Границы. Аэлир – не просто страж. Он – клапан, удерживающий энергию нашего мира, не отдавая ее Бездне на искажение. И не пускает сюда монстров оттуда, сдерживает напор, но и питает ее. Удерживая Бездну в рамках, он кормит ее собой… Постоянно… день за днем, столетие за столетием…».

Воздух, тяжелым сиропом сгущался, становясь вязким, плотным, тягучим, немного липким. На спине почувствовала прикосновение, точно кто-то обнял в желании ощутить биение моего сердца, а тени застыли в ожидании, в неестественном положении вытянулись, приобретая грубую угловатость. Я осмотрелась в желании увидеть, возможно, свой страх, но ничего не было. Позади была только спинка рабочего кресла.

«… У моего Льда осталась последняя снежинка сил. Она покинет меня сегодня. Оплот уже не видит во мне Хранительницу. Инеевая тропа едва появляется, чтобы вернуть меня назад, к дому. Я для него – лишь заканчивающийся рис на дне кувшина. Он смотрит на меня с Голодом, пустые глазницы окон не удерживают тепло, по ночам становится холодно, но я привыкла к холоду, у меня всегда мерзли руки, и ноги, спина окутывалась морозными мурашками. Аэлир смотрит на меня с жалостью и молчит, видя во мне жертву. Он знает, я скоро буду стоять в саду возле Древа Памяти, отдав ему последние крупицы моего Льда…».