Угра: Кровь И Обреченность

Глава 18. Правила крови

Наш смех был прерван, воздух наполнился напряжением натянутой струны, сгущаясь становясь тягучим, ледяным, липким, медово сладким, с ягодным флером вдохновения.

Аэлир стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, мерцая в живом освещении Мияффа, светясь мистическим ореолом своего внутреннего света. Его лицо окутала мертвенная маска белого мрамора, но на дне его глаз легко можно было различить бушующую бурю: неудержимый гнев, отчаяние, яростное разочарование, беспомощную досаду и что-то еще, неопределимое мной, но явно опасное, хищное и древнее.

- Зря ты сюда зашла. Не следовало здесь появляться, - его мягкий бархатный шепот скользил по коже шелковым прикосновением холодного лезвия, подпекая острыми иголками мороза. – Слова – как споры опасных грибов: прорастают в самых неожиданных местах, укореняются до их обнаружения и отравляют своим убийственным ядом, разлагают в тлен, выдувают в пыль, оставляя лишь разочарование и боль.

- Она хотела предупредить… и помочь, - выдохнула я, поднимаясь из кресла и обходя стол. Мой взгляд упал на отлетевший дневник с обожженной черной полосой, напоминая, отрезвляя, я – не овечка. – Ты и вправду являешься частью Бездны? Той самой Голодной бездны, оставляющей от хранителей лишь статуи в саду.

Он скользнул в потайной кабинет плавным хищным скольжением охотящегося зверя, от которого по спине побежали мурашки неудержимого любопытства, а в груди Огонь потеплел. От его приближения холод забирался под одежду, вызывая трепет в душе, легкое покалывание на коже, повышение чувствительности от тепла нарастающей паники ожидания неизвестности.

- Я повторю, - приблизившись ко мне, прошептал, окутывая своей несгибаемой силой. – Я есть то, что стоит на Грани и не дает хлынуть тьме внутрь этого мира. И Оплот, и Сад, и сама Граница – по сути, не являются местами. Это живой организм, а я – его последний истощенный нерв, а нервам нужна энергия. И твой Огонь, - он опустил взгляд на мои подрагивающие пальцы, сжимающие край столешницы, - он горит жаром, способным согревать души и перерождать в первозданность.

- А зачем было лгать при первой встрече? – яростно прошептала я в ответ, обиженная открытием, ну зачем так? Неужели так все плохо? – Высокопарные слова о Хранителях, помощи, единстве работы.

- Лгать? Я не опускался до лжи. Ты действительно являешься Хранительницей, - он медленно поднял руку, и едва уловимым движением погладил одну из прядей моих волос, получая лишь легкое тепло, не дотрагиваясь, но ощущая. – У монеты всегда две стороны. На одной стороне жертва, с другой – спасительница. Аполлинария поняла это только когда уже ничего нельзя было сделать. Слишком поздно, безумное расточительство. Я уповал, ты будешь иной. Огонь заместо льда.

- Ты хотел, чтобы я тлела долго, медленно, мучительно? Хотел наблюдать с удобством спектакль с новой куклой?

Он наклонился ко мне, и я отшатнулась, с болью натыкаясь на столешницу, ощущая ее холод, твердость и угловатость. Его лицо было настолько близко, что могла любоваться мелкими огненными искрами в его глазах, мороз его ауры окутывал колючими снежинками, обволакивая призрачными объятиями, но не пугающими, а притягательными и теплыми. На щеки лег жар, растекаясь на шею, змеей подбираясь к сердцу, заводя его в танце трепета.

- Ты правда думаешь, что я получаю от этого удовольствие? – яростно прошептал он, выливая на меня тонны боли, копившейся веками. – Меня погребает под тяжестью от каждого дня, прожитого тобой в страхе. Меня разбивает каждый миг, когда ты на грани безумия от ужаса, но делаю, что должен, чтобы завтра наступило не только для меня, но и для всего мира вне Тайного Леса.

- Я… - я затрепетала всем телом, когда он посмотрел на мои губы.

- Ты не просто Огонь, - он медленно неосознанно облизнулся, - ты – буря, готовая вспыхнуть от малейшего суховея, превращаясь в огненное торнадо. И мне крайне необходимо погасить твое пламя, пока оно не поглотило меня.

Его резкое признание обжигало кончики моих нервов, вызывая трепет в сердце и дрожь в коленках. В этом свете, я увидела его самого: не бессмертное чудовище, не Стража Порога, не охранника, а усталого воина, прошедшего миллионы битв, стоящего из последних сил, истекая кровью продолжал бороться, охранять и биться.

Узнав эту искаженную ужасом правду, сквозь призму льда страха, почувствовала первый зародыш ростка пьянящего чувства, не веданного мною до этого ранее, но не могла определить его природу. Сжигающая ненависть? Снедающая жалость? Топящее сострадание? Или нечто более ужасное, страшное, непреодолимое?

Его слова жгли душу не хуже огня, пробуждая во мне древнюю силу, раздувая мое пламя, аж волосы загорелись алыми языками.

Его глаза полыхали непримиримой вселенной темной энергии и боли, топя меня в себе, не отпуская мой взгляд ни на мгновение. Его холод проникал под кожу, играя на струнах моей души, задевая самые потаенные ноты, и отзывались не дрожью ужаса и страха, а вибрирующим трепетом в животе, щекочущими ангельскими крыльями и ожиданием чудесного.

- Ты хочешь погасить мой Огонь? – мой голос мне самой казался каркающим скрежетом, наполненным чувствами паники. – Я не хочу гаснуть, я хочу гореть ярко и страстно. Я сожгу все дотла, превращу в угли. Сгорю вместе с тобой.

Его лицо оставалось каменным ровно до этого момента: оно дрогнуло тенью забытой боли, проступая на поверхность новым узором вокруг глаз. Его поднятая рука коснулась моей щеки, даря прохладу летнего дня спасительной лесной тени, зажигая во мне бурю огня.

- Ты сама не ведаешь, о чем говоришь. Твое предложение, - его голос упал до едва уловимого шепота, дыхание коснулось моей щеки, окутывая ароматом хвои, озона и спелой земляники, с толикой сгоревшего в пыль костра. – Сгореть – легко сказать. Реальнее и страшнее тлеть, подобно мне: годами, веками, каждый день.

- Думаешь, я боюсь? – вызывающе спросила, дрожа от страха, может он сам меня сейчас спалит моим же огнем. Предательская дрожь в коленях заставляла крепче держаться за стол за спиной, хватаясь за него, как за спасительную соломинку. Мне отчаянно хотелось ухватиться за него, или хотя бы дотронуться до узорный светящихся перьев, и это пьянящее чувство дурманило на грани возможного.